— Не пытайся, — нахмурился Ширяй. — Не пытайся просчитать или угадать. Угадать ты не сможешь. Ты понятия не имеешь, что у меня в голове. И ты даже не догадываешься, какой информацией я располагаю. Так что лучшая стратегия в твоём случае — это говорить откровенно. Ты должен заслужить доверие. А как можно его заслужить? Быть чистосердечным и открытым с теми, кто тебе доверяет. Доверяет самое ценное, заметь.
Да-да, свою жизнь и свободу. Давид опустил глаза и чуть прикусил губу. Он думал о своём. Его это импровизированное шоу с вопросами и ответами не интересовало. Он просчитывал ходы. Продумывал и строил комбинации. А вариантов действий было превеликое множество.
— Глеб Витальевич, — сказала я помолчав для важности, — разумеется, я вам отвечу ясно, чётко и вполне откровенно. И чётко объясню свои действия того или иного характера. Но перед этим хотел бы позволить одну ремарку.
— Что ещё за ремарку? — недовольно зыркнул он.
— Я думаю, про Паука лучше бы говорить не в присутствии Ангелины.
— Что ещё за новости? — резко ответил он. — Во-первых, это уж не тебе решать. А, во-вторых, пора взрослеть. И ей тоже. Деньги только в сказках добываются в белых перчатках. А в жизни приходится шарить в говне, кишках и крови. И чем раньше у каждого из вас исчезнут иллюзии на этот счёт, тем лучше. Ангелина моя наследница и она должна знать все нюансы наших дел. Паук приносил стабильный и немалый доход. Сейчас его не стало. Его и троих его людей. Кто-то должен за это ответить. Итак, хватит тянуть, юлить и вилять задом. Ты замочил Паука?
— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, — пожал я плечами. — Да, я.
Повисла пауза. Все устремили свои взгляды на меня, и я почувствовал, как мои уши немного покраснели и начали гореть. Мышь под сердцем беспокойно зашевелилась. Никто ничего не говорил. И даже Давид оставил свои потаённые думки и уставился на меня.
Ангелина смотрела на меня не с ужасом, конечно, но точно не так, как раньше. Я уже засветился немного перед ней, когда мы преследовали албанца, но я его не убивал, а какого-то там Паука, оказывается не просто убил, а ещё и говорю об этом так спокойно.
Да, мир розовых единорогов, которые бегают по радугам и какают фруктовыми карамельками уходил в невозвратную даль, а вместе с ним и твёрдое основание под ногами.
— И какого хрена? — нарушил, наконец, тишину Ширяй. — И почему Давиду ничего не сказал?
— Полагаю, нашлись и такие, кто Давиду Георгиевичу об этом сказал.
— Полагать здесь буду я! — недовольно рыкнул шеф всех шефов. — А ты давай, говори, что велено.
— Какого хрена? — переспросил я и кивнул. — Во-первых, он позволил себе дважды сделать в мой адрес оскорбительные высказывания.
— Чего? Какие высказывания⁈
— Некрасивые. Но приводить их здесь я точно не буду.
— То есть ты за несколько слов лишил человека жизни?
— Не только. Мне не понравилось, чем именно он занимался — низменными, отвратительными делами взывающими к отмщению крови. Он заманивал в долговые сети молодых людей, девочек, мальчиков, практически детей. Взрослых тоже, но молодёжь растлевал, совращал и заставлял торговать собой. Он воинствующий содомит. Он доводил до самоубийства ломал судьбы, насиловал и убивал. Про телесные убийства не знаю, но он убивал души людей. И это отвратительно.
Давид смотрел на меня спокойно, Ангелина с ужасом, а Ширяй с любопытством.
— И ты такой моральный и правильный принял на себя ответственность за жизни четверых человек? А охранники? Их за что?
— Такие же мрази и насильники.
— Ты человеку карандаш в шею вогнал!
— Это был плохой человек, — пожал я плечами. — И, кстати, я сразу сообщил Давиду Георгиевичу, в тот же день, что подобные партнёры могут причинить вашему имиджу невосполнимые потери, могут полностью уничтожить репутацию. Вашу лично, и Давида Георгиевича, и родителя Ангелины, избранного всенародно. Это всё чрезвычайно серьёзно. Грязь такая не отмывается. Придётся потом всем имена менять и начинать с управдомов.
Ширяй чуть прищурился, приняв подачу про смену имён, но не прокомментировал. А Давид Георгиевич, возможно, отщипывавший от Паука что-то для себя, в обход кассы, лишь хмуро кивнул.
— Да как ты четверых-то⁈ — развёл руками Ширяй.
— На любого человека-паука у нас найдётся зенитная установка, — пожал я плечами. — На самом деле у них там свои были тёрки, кто с кем, за кем и почему. Содом и Гоморра. Стыд один. Так что, я тут не при чём.
— Он тебе говорил про репутацию? — спросил Ширяй у Давида, и тот кивнул.
— Да, Глеб Витальевич, говорил.
— А правда, что ты шлюхам раздал по пятьсот тысяч из сейфа? — снова обратился Ширяй ко мне.
— Они не шлюхи, а жертвы этого беспредела и унижения человеческого достоинства. Их удерживали в том скорбном месте против воли, превратив в рабов. И каждая из них, получив свободу, имела желание немедленно отправиться в следственный комитет. Но ни одна не пошла. Вам надо, чтобы следком копал и тянул ниточки к вам? Это сколько стоит? Дороже розданных четырёх миллионов рублей?
Это удачно получилось, я даже улыбнулся уголками губ. Как терминатор.
— А остальные деньги где? — спросил Ширяй.
— Всё, что Паук подготовил для передачи, парни отдали Давиду Георгиевичу. Что нашли — раздали обездоленным.
— Да ты Господа Бога из себя строишь, я не пойму, или Робин Гуда?
— Я не строю Глеб Витальевич, — сказал я.
Ширяй усмехнулся и посмотрел на Ангелину, потом на Давида и, наконец, снова на меня. Покачал головой. Кивнул. Мне показалось, он немного повеселел. А вот Давид помрачнел. И, собственно, на этом крупный разговор внезапно себя исчерпал. Похоже, мой ответ был засчитан в качестве удовлетворительного. Ширяй, судя по всему, принял решение.
Его можно было поздравить. По себе знаю, какое это облегчение, принять трудное решение. Какая радость прийти к выводу, что всё сделал правильно. Всё взвесил, оценил и выбрал единственное, что является верным и правильным. А я вот, в отличие от Ширяя, своего решения ещё не принял.
И хотя, никто меня спрашивать не собирался, от моего решения, тем не менее, зависело очень и очень немало. И Ширяй это, скорее всего, хорошо понимал, просто продолжал меня проверять, гнуть, калить и морозить. Но я-то знал, в отличие от юношей сего дня, как закалялась сталь…
Дверь открылась и на пороге появился улыбающийся врач в сопровождении ещё двух докторов. Вернее, докториц.
— Здравствуйте, товарищи, не помешали? С наступающим вас праздником.
— Здравствуйте Яков Михайлович, — кивнул Ширяй. — Я уж думал, не придёте.
— Помилуйте, Глеб Витальевич, — засмеялся доктор. — Чтоб вы мне потом членство в гольф-клубе аннулировали? На это я пойти не могу, конечно.
Ширяй засмеялся.
— Слова не мальчика, но мужа, — сказал он. — Так что, может, вы меня по блату домой отпустите? Надо же Новый год хорошо встретить, а то сами знаете, как встретишь, так и проведёшь.
— Понимаю, понимаю. И в этом вопросе, к счастью, всё складывается вполне благоприятно. Мы тут с коллегами посовещались.
Дамы сдержанно, но радушно улыбнулись.
— И пришли к выводу, что держать вас здесь дальше нет необходимости. Я вам поменял назначение, будете принимать вот эти таблеточки.
Одна из докториц показала нам стеклянную баночку.
— Это относительно новый препарат, — пояснил Яша. — Швейцарский. Исключительно эффективный и мягкий. Передовой. Ну, мы, конечно понаблюдаем за вами какое-то время, вот Маргарита Антоновна приедет к вам первого числа, проверит, как вы себя чувствуете. Попросим ваших помощников, чтобы они записывали все показания.