На солнце, казалось, машина горит огнём. Волшебным, таинственным огнём. Опасным. Я вышел, чтобы закрыть гараж, а Ангелина стояла и не понимала, что делать.
— Садиться? — спросила она.
— Если хочешь, — кивнул я. — Если не страшно.
Я вернулся за руль и молча ждал, пока прогреется мотор. Молчал и, прищурившись, смотрел вперёд, прямо на солнце, не позволяя себе зажмуриться.
Мы медленно выехали из двора.
— Вау… — тихо произнесла Ангелина.
Дрожь и волнение скакуна передались и ей. Наверное. Может быть. Не знаю. Я включил радио и машина наполнилась медленными звуками. Слишком уж минорными для такого солнечного дня.
Я притопил, машина дёрнулась, рванулась, колёса шлифанули скользкий асфальт и корма сорвалась в сторону. Но я не отпустил. Нет, наоборот. Рванул удила. И понёсся вперёд.
— Надо мною тишина… — пропел сдерживающий силу, голос.
Да, вот так…
Надо мною — тишина,
Небо полное дождя,
Дождь проходит сквозь меня,
Но боли больше нет.
«Мустанг» летел, нарушая всё что возможно — человеческие законы и законы природы.
Под холодный шёпот звезд
Мы сожгли последний мост,
И все в бездну сорвалось.
Свободным стану я
От зла и от добра,
Моя душа была на лезвии ножа…
Мы обгоняли и подрезали. Рвали двойные сплошные и неслись по встречке.
Я свободен, словно птица в небесах,
Я свободен, я забыл, что значит страх…
Мы мчали по «улице Роз». Ну, а куда ещё мог я поехать? Я, носившийся по этому кругу, как заколдованный. В сторону Зелёной поляны, в сторону Осиновки, в сторону Ежового, где Пятак держал Настю. Или туда, где всё когда-то началось. Туда, где меня самого не так давно прикопали и припорошили снежком.
Я свободен с диким ветром наравне,
Я свободен наяву, а не во сне!
Ангелина сидела, вжавшись в кресло. Не протестовала, не истерила, не визжала. Только челюсти сжала и упёрлась двумя руками в торпеду. Перед самым Ежовым я чуть скинул скорость и глянул на неё. Посмотрел и снова повернулся к дороге. И тут же ударил по тормозам. Прямо перед машиной, будто из-под земли выросла лисица.
Моего скакуна закрутило, заблокированные колёса потеряли сцепление с накатанным снегом. Машина, сделав несколько вращений вокруг оси, как центрифуга, вылетела на обочину, красиво врезалась в искрящийся снег и, взметнув стену из бриллиантовой пыли, увязла в снегу.
Какое-то время мы сидели молча.
— Краснов, — наконец произнесла Ангелина. — Ты убить меня хотел? Сука! Ты ведь Глотову любишь! Да? Эту малолетку⁈ Ты охерел⁈ Нет, правда!
Я повернулся к ней.
— Даже не надейся! — помотала она головой. — Даже не надейся! Ты этот галимый бред выкинешь из головы! Я гарантирую. До конца каникул мы забабахаем такую помолвку, что о ней будут говорить громче, чем о «голой вечеринке»!
Я бы мог с тобою быть,
Я бы мог про все забыть,
Я бы мог тебя любить,
Но это лишь игра.
В шуме ветра за спиной
Я забуду голос твой…
Ангелина протянула руку и вырубила радио, а я открыл дверь и вышел из машины. Не оборачиваясь я пошёл в снег, наступая на тонкий наст и проваливаясь по колено и глубже.
— Краснов! — закричала мне в спину Ангелина. — Краснов! Твою мать! Куда ты идёшь⁈ У тебя крыша слетела!
Я остановился, повернулся к ней и покачал головой. Она доставала сигарету из пачки. Руки не слушались. Сломала одну, бросила, потянулась за другой.
— Что ты о себе думаешь⁈ Что взлетел к солнцу? Что такой незаменимый и могучий? Ты пыль! Как вот этот снег! Для деда незаменимых нет! Завтра ты сожжёшь крылья и рухнешь вниз! И он больше никогда о тебе не вспомнит! Если ты думаешь, что через меня втёрся в доверие и сможешь вертеть им налево и направо, ты дурак. Он будет вертеть тобой! Без меня тебе с ним не справиться! Ты ещё не понял? Он родную дочь сломал, что ему стоит растоптать тебя?
— Ангéлика, — спокойно, но твёрдо сказал я. — Подожди в машине, пожалуйста. Мне надо сходить в деревню. Без трактора нам не выбраться. И не кури ты.
Я показал на грейдер, работающий в паре сотне метров от нас. Он чистил улицы Ежово. Повернувшись, я пошёл дальше. Можно было обойти, но я пёр напрямки. Как бык на красный свет.
Тракторист не отказал и в один миг выдернул нас из снежной перины. Машина была в порядке, но возвращались мы спокойно. Без напряга. И в этом тоже был свой кайф.
— Знаешь, чего бы я хотела? — спросила Ангелина, когда мы подъезжали к городу.
— Офигительную помолвку? Или такую же тачку, как у меня?
— Нет. Я бы хотела, если бы, например, попала в беду или меня кто-нибудь похитил или ещё что-нибудь, чтобы ты рванул мне на выручку, как тогда из Дубая.
— А я бы очень хотел, — серьёзно ответил я, — чтобы тебя никто и никогда даже и не пытался похищать.
Хватит уже похищений. Достаточно.
Когда мы подъезжали к её дому, позвонил дедуля.
— Ты что там творишь⁈ — накинулся он на меня — Ты что думаешь, вообще?
— Здравствуйте, Глеб Витальевич. А мы тут с Ангелиной катаемся на крутой тачке.
— Ты мне зубы не заговаривай! Тебя послали проблему решать, а ты что творишь⁈
— Так вы мне карт-бланш дали, я и решил.
— Что ты решил? Запугал Алёшкина? Так на это много ума не надо. Только дома, как стояли, так и будут. И где решение?
— Решение есть, — ответил я. — И оно принято. Алёшкин пойдёт и заплатит последним упрямцам то, что украл. У вас кстати. И если Давид Георгиевич подтвердит своим авторитетом, что так и нужно сделать, всё получится тихо и мирно, без газетной шумихи и неприятного криминального шлейфа. Сейчас, мне кажется, чем тише, тем лучше.
Кажется, получилось неплохо. Я не сказал прямо, что алёшкинскую контору можно связать с делом Рашидова, не проявил осведомлённость, но подвёл, заставил задуматься. И Ширяй задумался. Надолго.
— Тебе Алёшкин подтвердил, что украл? — спросил он, помолчав.
— Словами нет, но подтвердит действием, когда пойдёт и заплатит людям деньги. Наверное, Давид Георгиевич неправильно понял что-то. Скорее всего, Алёшкин ему наговорил с три короба, чтобы меня оболгать. Ему же проще спичку бросить. Дешевле.
Но Давид преследовал свои цели, какие именно, я пока не знал.
— Почему ты не позвонил, не сообщил, не отчитался? — недовольно воскликнул Ширяй.
— Так дело же не закончено. Что же, мне вас каждые пять минут дёргать? Вы сказали решать, я решаю.
— Решала, твою мать. Звони Давиду. Теперь с ним решай. И смотри, мне надо, чтобы он не психовал, не параноил, а работал в обычном режиме, ясно тебе? Он и так дёрганый в последнее время! Не хватало мне ещё внутренних драчек.
Это означало, что всё должно идти так, чтобы Давид не подумал, что Ширяй его в чём-то подозревает. Ширяй подозревал, разумеется. Но Давиду об этом знать не следовало. Он и так после истории в гараже, переживал, не слишком ли спалился перед Ширяем. Давид был матёрым, умным и хитрым. Так что не нужно было его нервировать. Мысль была понятна.
— И давай не вляпайся ещё куда-нибудь, — бросил Ширяй. — Не забывай, сейчас нужно притихнуть и не отсвечивать.
— Не отсвечиваю я. Мы, правда, с Ангеликой хотели небольшое мероприятие организовать.
— Работать надо, а не развлекаться. Когда она приехала? Передай-ка ей трубу.
Я передал. Ширяй что-то долго говорил ей, а она хмуро слушала. Я остановился у небольшого здания на четыре квартиры. Оно располагалось на набережной и из окон открывался живописный вид на реку и на крутые склоны противоположного берега. Когда-то здесь жили крутые обкомовские бонзы. А теперь обосновались дети новых бонз.