Меня поразило, сколько знакомых лиц я увидела на скамьях, учитывая, что Линда держала свою болезнь в тайне, но Синди сказала Дереку, что после ее смерти Линда разрешила ей сообщить об этом коллегам.
Майк, Дэвид и Анна Хендерсон сидели в конце церкви, а Маркус Уайтмен и большая часть персонала отеля расселись вдоль центрального прохода.
Кайл с трудом добрался до кладбища, несколько раз останавливаясь, чтобы перевести дыхание и удержать равновесие. Его рука не отпускала мою, и с Дереком по другую сторону он сумел устоять и проститься с женщиной, которая, по сути, была ему матерью.
Единственный звук, который он издал, сорвался с него в тот момент, когда гроб Линды опускали в землю, и этот сдавленный, захлебывающийся всхлип останется со мной до конца моих дней.
КАЙЛ
Линды не стало.
Сегодня ровно три недели, а ощущалось так, будто она умерла только вчера.
Ее похороны и неделя после них до сих пор были для меня сплошным туманом. Я ничего не помнил — и был этому рад. Я лишь надеялся, что со временем смогу забыть звуки, которые слышал, и образы, которые видел в ту ночь.
В моем iPod была одна песня, к которой я все время возвращался. Я слушал ее слова и связывал их с Линдой. Она называлась If You Could See Me Now группы The Script.
Я ставил ее на повтор, чертовски жадно впитывал каждую строчку снова и снова, пока у меня не начинало жечь уши, а легкие будто заново не запускались, втягивая резкие, жадные глотки воздуха.
Я снова и снова вспоминал то, что Дерек сказал мне на следующий день после похорон Линды — единственное, что я вообще помнил из всего того периода. Он сказал:
— Ты счастливчик, Кайл. По крайней мере, у тебя было время с ней перед ее уходом — время попрощаться, получить завершение.
Тогда я не смог ему ответить, но с тех пор думал об этих словах каждый день… и не мог не согласиться — совсем наоборот. Потерять Кэм так, как мы его потеряли, быстро и без предупреждения, было чертовски жестоко, но наблюдать, как человек, которого ты любишь, медленно гниет на больничной койке, — по-моему, куда более изощренная форма пытки. Ее вводят малыми дозами боли и отчаяния, день за днем, пока ты сам почти не умираешь от этой боли.
Без Ли в эти последние недели мне бы пришел конец, и я не преувеличивал. Я бы окончательно слетел с катушек. Ее присутствие было как успокаивающий бальзам — она утихомиривала меня, склеивала обратно, и я наконец начал принимать тот факт, что мир все еще вращается.
Я также по-новому взглянул на Дерека. В месяцы после убийства Кэм, когда я пытался ему помочь, я ни черта не понимал, через что он на самом деле проходил. Господи, я так гордился им за то, что он выдержал, что выжил, потому что, как бы ни было мне больно из-за Линды, я знал сердцем и душой: если бы умерла Ли — для меня все бы на этом закончилось.
Воспоминания о том, как я обращался с Ли, не давали мне покоя, и я не думал, что когда-нибудь смогу сделать достаточно, чтобы искупить свою вину перед девушкой, которая осталась рядом со мной и, когда я провалился во тьму, сама вошла туда и вытащила меня обратно к себе.
У меня всегда был мысленный список людей, которые имели значение в моей жизни. Из-за того, как я вырос, в него попадали немногие, но если уж кто-то там оказывался — он оставался навсегда. Я дорожил этим списком. Я, черт возьми, поклонялся ему. Но сейчас он сокращался с пугающей скоростью. Моя мать умерла. Дед тоже. Мой ребенок умер. Мой лучший друг. А теперь и Линда… Слишком много людей, которых я любил, ушли, и я отказывался мысленно вычеркивать из этого списка еще одно имя. С меня хватит потерь. Я больше не теряю.
Я не потеряю ее.
Каждое мое движение, каждое действие с этого дня будет ради Ли и моей дочери. Наверное, Дерек был прав. Однажды он сказал мне, что любовь — это сумасшедшая, злая сука, ради которой ты примешь пулю, примешь боль, сдерешь кожу с собственного тела и отдашь ей. Он был прав. Он был чертовски прав…
— Господи, сегодня там просто ледяной ад, — услышал я голос Ли, вырывающий меня из оцепенения, и мое тело с облегчением дрогнуло.
Повернувшись на диване, я столкнулся лицом к лицу со своим личным ангелом — закутанной в зеленую куртку цвета хаки, с дикими каштановыми кудрями, рассыпавшимися по груди, и серыми глазами, способными растопить даже самого холодного мужчину.
— Ты что делала на улице? — спросил я, замечая грязные пятна на ее джинсах и обветренные щеки.
— Спасала то, что осталось от нашего леска, от твоего лучшего друга, — фыркнула Ли, подходя ко мне. — Я бы очень хотела знать, кто дал ему бензопилу, — усмехнулась она, опускаясь ко мне на колени. Обняв меня, она уткнулась носом мне в шею и вздохнула. — Ты в порядке?