Новый день встал над степью. Юноша смотрел на небо и перед ним проносились все будущие зениты, закаты и рассветы, стремительные дни и ночи единственной жизни, его собственной жизни, впадающей в вечность. И впервые он думал о главном, как настоящий художник:
«Жизнь проходит так быстро, но не в этом ведь дело... Пусть жизнь – это миг. Но ведь миг предстояния. Перед самой большой нерукотворной иконой – небесным сводом...»
*****
На пост-индустриальной свалке стояла железная тишина. Мёртвые горы обломков, остатков, осколков человеческих жизней, курганы из месива бывших вещей возвышались бескрайними грядами.
Невероятно, но вдруг под одним из курганов что-то сдвинулось. Зашевелилась картонная коробка, прикрытая сверху куском гнилого железа. Высунулась груда тряпья, из неё показался предмет, похожий на человеческую руку. Кривые чёрные пальцы нащупали что-то.
Бомж уже выполз весь, держа половину того, что когда-то было книгой. Оторвал половину того, что когда-то было страницей, и свернул самокрутку.
Внутри неё, между крошками табачной гнили, ещё сохранялись слова. Подарившие многим и многим надежду и радость, покой и решимость, свободу и мудрость, и веру в себя.
Через миг слова вспыхнули и сгорели так быстро, будто не было за ними векового пути. Превратились в дым.
Стихотворные строки завершили дела на этой Земле. Невидимые, они поднялись над свалкой, над городом, миром, пронеслись над знакомыми и безымянными звёздами, устремляясь всё выше, к своему Создателю.
Чтобы однажды снова вернуться.
Конец