Марко даже не взглянул на расписание.
— Не знаю. Хочешь, спрошу у кого-нибудь?
— Нет, и так сойдет. — Элизабетта заметила, что он даже не повернул головы в сторону расписания поездов. Ей тут же вспомнился его корявый почерк с кучей ошибок.
— Ну вот и поезд. — Марко указал на пассажиров, устремившихся к вагонам, а потом они с Элизабеттой присоединились к толпе. Он помог ей подняться по ступенькам, а затем вскарабкался сам. В вагоне было жарко, грязно и накурено. Они нашли два места и сели.
Поезд тронулся, отъезжая от перрона, и Элизабетта выглянула в окно — тоже чумазое. После полудня небо потемнело, в Карпи они должны были приехать только к позднему вечеру.
Марко поерзал на сиденье.
— Тебе лучше бы поспать. Ночью не до того будет.
— Я не устала.
— Еще как устала.
— А ты откуда знаешь?
— Я знаю, какой вид у тебя бывает, когда ты устаешь. У тебя глаза становятся как щелочки. Ты щуришься.
Неужели он прав? Она посмотрела на него, но Марко разглядывал других пассажиров, которые болтали, курили или читали. Поезд ритмично загрохотал, набирая ход, и вскоре Рим остался позади.
— Закрывай глаза, Элизабетта. Как приедем, я тебя разбужу.
Однако Элизабетта не могла спать и знала, что Марко тоже не до сна.
— Соболезную. Жаль, что так вышло с твоим отцом.
— Спасибо.
— Если хочешь, можем поговорить об этом. Я знаю, как ты его любил. Он был замечательным человеком.
Марко посмотрел на нее:
— И твой отец тоже. Теперь я это знаю.
Элизабетта ничего не поняла.
— Ты о чем?
— Помнишь тот вечер, когда мы собирались вдвоем поужинать? Мы столкнулись с тем рыжим типом, который на тебя накричал? Он еще сказал, что руки твоему отцу сломали фашисты?
— Да… — припомнила Элизабетта и с любопытством посмотрела на него. В тот вечер она вернула Марко кольцо.
— Он говорил правду. Отец мне все рассказал.
— Серьезно? — недоверчиво переспросила Элизабетта и нетерпеливо поерзала на сиденье. — Так что именно произошло?
— Твой отец закрасил фашистский лозунг в Трастевере. За это они и сломали ему руки. Мой па его предупреждал, и Людовико даже уехал из города, но вернулся слишком быстро. — Марко понизил голос. — Видела тех громил из ОВРА, которые убили отца и Джемму? Это они и были.
— Боже… — содрогнулась Элизабетта. — Я и понятия ни о чем не имела…
— Твой отец не хотел, чтобы ты знала. Так сказал тот человек. Людовико врал, чтобы тебя защитить.
— Я даже не подозревала, что он меня обманывает. Я ему верила. — От сожаления у Элизабетты заныло в груди. — Как же я ошибалась…
— Нет. Конечно, ты верила своему отцу. Ты ведь его любила.
— Но совсем не ценила. Мне казалось, я хорошо его знаю, но это было не так. Я горжусь им, только вот поняла это слишком поздно.
— Еще не поздно. Ты можешь всю жизнь им гордиться. Здорово, что ты все узнала, пусть хотя бы сейчас.
Элизабетта, охваченная болью, покосилась в окно, на проносящийся за ним деревенский пейзаж.
Марко с хрипом кашлянул.
— Те же самые чувства испытываю и я, думая об отце. Я всегда буду им гордиться.
На глаза Элизабетты навернулись слезы, но она сумела их удержать. Ей стало очень горько за отца, за Марко, за его отца, за Джемму. За Сандро и Массимо. За Нонну. За всех евреев гетто. За Рим.
— У меня есть план. Подробности расскажу, когда приедем на место. Тебе нужен Сандро, значит, я его для тебя вытащу. — Марко не сводил с нее взгляда. — Ты ведь любишь его, правда?
— Да.
— И я его люблю. Я бы тоже его выбрал. — Марко помолчал. — Но это не значит, что я не люблю тебя.
Элизабетта посмотрела на него.
Марко нерешительно ей улыбнулся:
— А теперь поспи, cara.
Глава сто двадцать третья
Сандро с отцом весь день провели во дворе. Дождь перестал, но небо все еще было пасмурным и хмурым. Люди сбивались в кучки, их терзали голод, жажда и страх. Сандро наблюдал за ними весь день, и наконец у него созрел план.
— Вставай, папа.
— Зачем?
— Я тут кое-что придумал. — Сандро протянул ему руку и поднял отца на ноги.
— Что?
— Гляди, немцы отпускают всех неевреев. — Сандро указал на переднюю часть двора, где нацистские офицеры разместили охрану. Там выстроилась короткая очередь из гоев и Mischlinge — так немцы называли метисов, полуевреев-полугоев, — которых собирались отпустить.
— Мы не можем притвориться гоями. Я член Совета общины, моя фамилия — во всех списках.