Вскоре понимаю. Их связывает неуемная тяга пакостить и огребаться. Нарушители – причем совершенно неромантизированные. Это не эдакие плохие парни-красавцы в кожанках, которые смотрят на всех томным взглядом и имеют за собой какую-то грустную историю, которая объясняет, почему они сделались такими и предпочли вертеть этот мир.
Нет, они просто идиоты, которые любят драться, нарушать правила по надобности и без, курят и ругаются матом через слово. При этом считают все это совершенно рутинным, как, например, записать число или поставить будильник.
Я называю это «быдло», а Кэти любопытно уточняет, что означает это слово. Узнав, она равнодушно жмет плечами. Соглашается, что они идиоты, но заявляет, что, не будь таких, в школе стало бы совсем скучно. А так пол-урока уходит на разбирательства, вторая половина – на перешептывания и обсуждения, а на перемене они вновь дерутся, курят или еще как-то вызывают гнев учителей.
С Сантино, как и с его дружками, мы не пересекаемся даже случайно. Даже в столовой. Как и остальные (благоразумные), стараемся держаться подальше от этой стайки, которые могут перевернуть стол только потому, что сегодня дали сок апельсиновый, а не их любимый персиковый.
Однажды один парень-старшеклассник был неосмотрителен. Проходил мимо, когда один из дружков Сантино это как раз сделал. Ему показалось, что котлета слишком холодная. Часть, падая, обляпала этого старшеклассника, и он чести своей ради решил замахнуться на виновника.
Это он зря.
Они все налетели на него тут же, словно свора дворовых собак. И как думаете, кто кусался больнее всего, а гавкал громче всех? Конечно Сантино, хотя его-то по большому счету никто не трогал и никаких претензий к нему не имел. В итоге именно его отправили к директору, а не того пацана, который и перевернул стол.
Но за пару дней до того, как наши пути впервые разошлись, они все-таки успели едва заметно соприкоснуться, словно желая оставить печать памяти на будущее.
Так сказать, заклеймить нас.
4
Тот день был ничем не примечательным.
Мы с Кэти, как обычно, на перемене отправились побродить по школе. Мы так делали только тогда, когда не намечалось ничего интересного в классе. Если, например, не какая-нибудь драка или очередной приступ гнева у учителя за плохие отметки.
Нам всегда интересно такое слушать, потому что благодаря мне у нас с Кэти всегда хорошие оценки. Училась я в Канаде не просто хорошо, а отлично (режим-учебники-домашка, помнишь?), потому и здесь меньше A ничего не получала. А Кэти помогала, как подруге. Естественно, интересно тогда посмотреть, как других ругают за D и C, когда на тебе максимум остановят взгляд, чтобы сказать: «Питерсон… другое дело, единственная хорошая работа в классе».
На Кэти такого акцента не делали, потому что всем было понятно, откуда выросли у ее стабильной и уверенной C вдруг ноги, которые дотянулись до A.
Так вот, эту перемену мы просидели доброй частью в классе, но когда поняли, что вся задиристая шайка куда-то ускакала, то тоже ушли. Без них не будет ни драк, ни словесных перепалок, – словом, ничего увлекательного.
Благодаря Кэти я стала считать это увлекательным, что-то типа школьных собачьих боев. Хотя до сих пор помню, как в первый день любопытство с большим трудом пробивалось сквозь растерянность и отвращение, когда я наблюдала эту кучу мала у доски.
Впрочем, ранг забавы в этих драках не возвел в моих глазах в какой-то особенный ранг их участников. Как и собак на боях не особо уважают, глазея либо для забавы, либо при наличии тотализатора.
Мы с Кэти болтаем о какой-то ерунде, когда вдруг подруга нащупывает у себя в кармане джинсов пару долларов по центам.
– Пошли купим что-нибудь, – предлагает она, имея в виду школьный буфет.
Он здесь, насколько я понимаю, для того, чтобы снабдить за деньги едой тех, кто не наелся в столовой. Естественно, за цену, накрученную в три раза. Однако все равно он пользуется популярностью.
– Пошли.
Я тоже сую руку в карман. Мои стабильные пять баксов, которые мама дает мне на ланч, если вдруг понадобится. Если не понадобится, я могу отложить их себе в копилку. Если успею, – вообще-то мама требует их перекладывать на следующий день, и надо обладать большой сноровкой, чтобы спрятать их от ее прозорливых глаз и очень убедительно заявлять, что я потратила сегодня все до цента.
Кажется, именно сегодня врать не придется. Потому что на два доллара жестянками Кэти она ничего нормального не купит. Придется поделиться с ней, а значит купить вдвое больше.
Я складываю одну в другую пять однодолларовых бумажек, когда чья-та ловкая рука выдирает их у меня прямо из-под носа.