– Как дела у твоего ко? – спросил он.
– В порядке, – ответила Аманда, удивившись его вопросу. – Он только-только сменил работу и теперь занимается техобслуживанием главной системы охлаждения – о, сигнал снова пропал.
– Либо наша оптика время от времени дает сбой, – сказал Карло, – либо мой палец вовсе не нуждается в постоянных командах, которые говорят ему, что делать. Если инструкции подчиняются простой закономерности, то вскоре плоть улавливает их смысл и мозг перестает раз за разом повторять свое сообщение. До того момента, когда –
Он перестал крутить пальцем.
– И снова вспышка, – сообщила Аманда. – Сигнал «прекрати делать то, чем ты занимался до этого»?
– Похоже на то.
– Нам стоит переписать его на ленту, – предложила она.
Карло согласился. Следующие полторы склянки они провели за записью сигналов, которые инициировали и тормозили дюжины различных движений, постаравшись исчерпать все возможности, пока зонд находился в теле, а устройство записи все еще работало. Прежде, чем Карло был в полной мере удовлетворен, у них закончилась бумага, но к тому моменту он был рад любой отговорке, лишь бы, наконец, вытащить зонд и втянуть настрадавшуюся конечность.
Аманда ушла; ей нужно было провести еще два спаривания полевок для эксперимента по подавлению сигнальных путей. Карло, на котором по-прежнему была надета страховка, прицепленная к столу, остался, чтобы просмотреть результаты записи.
К его удовлетворению закономерности, соответствующие всем повторяющимся движениям, которые ему удалось испробовать, в общем и целом имели периодический характер. Более того, свернув каждую ленту в широкую винтовую линию подходящего диаметра, он мог расположить каждый последующий цикл точно над предыдущим и видеть, как раз за разом повторяются одни и те же инструкции. После этого сигнал затухал до прихода сообщения «стоп» – который во всех случаях был практически одинаков.
С другой стороны, более мелкомасштабная структура этих последовательностей по-прежнему оставалась загадкой. Яркость и продолжительность отдельных импульсом заметно варьировалась; не было здесь и каких-то очевидных повторяющихся мотивов. Каким же образом плоть истолковывала эти инструкции? Содержались ли в них детальные команды для каждого мышечного волокна, разъясняющие суть каждого сокращения? Или это больше напоминало последовательность символов или звуков, объединенных в слова на каком-то древнем соматическом языке?
В одном из своих оригинальных исследований Тоско окрасил плоть в конечностях ящерицы, используя цвет для кодирования ее изначального местоположения; он показал, что после поглощения помеченная плоть могла оказаться в любой другой лабильной части тела. Плоть, из которой состоял конкретный палец на ноге, на следующий день вполне могла оказаться посреди конечности. Но это не давало ответа на вопрос, «знала» ли плоть о роли, которую она играла в любой конкретный момент, либо эта обязанность целиком и полностью лежала на мозге. То есть каждый, когда тело меняло форму, мозг сообщал новоявленному пальцу на ноге: «Теперь ты палец на ноге», что при последующих коммуникациях позволяло им обоим принимать по умолчанию некоторые особенности, характерные для пальцев ног? Сигналы, записанные Карло в случае повторяющихся движений – разъяснявшие несколько первых циклов, а далее передававшие инициативу самому пальцу – указывали на то, что мозг не управляет всеми процессами с абсолютной тщательностью, при том, что начальные инструкции в понимании Карло выглядели гораздо более подробными и сложными, чем если бы они всего-навсего отвечали за выбор из существующего репертуара возможных движений пальцев.
Карло взглянул на стол Тоско, расположенный в противоположной части мастерской. Через девять лет после своих исследований с окрашиванием он продолжал повторять эти эксперименты – и дело было отнюдь не в лени или инертности. Он постоянно совершенствовал методики и собирал новые данные, методично составляя карты, которые отражали характер перемещения плоти в теле ящерицы, принимавшей ту или иную форму.
Для истории этой дисциплины девять лет были ничтожно малым сроком. Даже целая жизнь была ничтожно мала. Всмотревшись в пигментные полосы, которые покрывали лежавшую перед ним бумагу, Карло понял, что так и не решил одну простую задачу практического толка: темнее всего бумага была в тех местах, где свет достигал максимальной яркости. Если он надеялся когда-либо передать эти сигналы своему телу, ему потребуется механизм, реализующий в точности обратную модуляцию источника света – увеличивая яркость там, где бумага темнее.