Надо что-то сделать, пока не поздно. Линда решила вернуться домой. Эдгар поймет, когда она потом позвонит ему и все объяснит. Но ее любимый Александр о ней даже не вспоминает. Ни письма, ни звонка, а ведь он знает ее номер. Наверняка крутит сейчас с кем-то роман. Интересно, с кем? С молоденькой прислугой лорда или выезжает из имения в город и посещает злачные места, откуда уходит с красивенькой потаскушкой? А может, влюбился в кого-то до беспамятства и решил увести ее с собой в Лондон? Он ведь собирается в скором времени изучать право, готовится к вступительным экзаменам в колледж. Александр обещал ей, что они уедут в Лондон вместе… Наверное, пошутил. Да пошел он! Линда будет учиться жить без него в это лето, а когда приедет в имение, то просто будет его избегать. Эти отношения не имеют смысла, их нужно прекратить.
Она зашла на улицу Железнодорожников в «Трактир тетушки Нэнси». Надо напиться, чтобы не помнить эту сцену невзаимной любви и чтобы не было мучительно печально. Линда со знанием дела, будучи частой гостьей здесь, подошла к стойке и обратилась к хозяйке, той самой Нэнси – немолодой даме в старом платье, которое она носила еще до войны. Линда попросила красного вина, а Нэнси, добродушно, даже с какой-то нежностью во взгляде, посмотрела на нее и, выполняя заказ, произнесла: «Опять разбили сердце, да?»
– Да, – призналась Линда, делая глоток горького пойла. Это было не то изысканное красное вино, которое наливали в ресторане на Роуз-Стрит. Это была какая-то непонятная жижа из забродивших ягод.
– Моя несчастная девочка, боже мой, – проговорила Нэнси, поправляя выбившийся из прически черный локон седеющих волос.
– Еще вина, – попросила она, осушив фужер.
И Линда спустя час напилась. Любопытная Нэнси, пользуясь состоянием своей постоянной клиентки, как всегда разузнала у нее все подробности ее нового романа и обстоятельств, при которых было разбито ее сердце. Потом, когда Линда уже расплатилась с ней и собралась уходить, Нэнси пожелала ей не отчаиваться и обещала, что все хорошее еще впереди. Но Линда уже не слышала. Она уверенно шла на Черч-Стрит.
Когда Линда шла, едва таща за собой ноги по пустынному скверу, ей стало дурно. Тело дало знать о том, что последний фужер был лишним. В кустах ее выворачивало так, будто она вот-вот выплюнет желудок. Даже брызнули слезы из глаз. Это было ужасно. Поднявшись с колен, она добралась до ближайшего питьевого фонтанчика. Ее еще и сушит ужасная жажда. Напившись воды и умывшись, она продолжила свой путь.
Когда Линда добралась до дома Эдгара, он уже отчаялся ее дождаться. Ее друг был несказанно счастлив, услышав, как звенит у его ворот колокольчик. Но его ждало небольшое разочарование, когда он увидел опирающуюся на забор подругу, которая, лишь оказавшись рядом с ним, бессильно упала в его объятия.
– Линда, о господи! Да ты пьяна! – воскликнул он, ведя ее в дом.
– Ха! Тебе придется трахать дико пьяную бабу! – усмехнулась она, запнувшись в одной фразе четыре раза.
– Ты в любом состоянии прекрасна, – сказал он, и вскоре они очутились у него в спальне.
Линда и Эдгар просто сидели на его кровати и разговаривали. Она попросила у него эля. Он любезно ее угостил. Линда едва могла говорить, ее ужасно тошнило, ведь она все усугубила, понизив градус.
– Скажи, Линда, а ты меня хочешь? – спросил ее вдруг Эдгар.
– Ты же знаешь, что я хочу лишь одного мужчину, Эдгар, – искренне ответила она.
– Чем же он так хорош?
– Не знаю, – сказала Линда. – Он конченный потаскун и пьяница, но я его люблю. А ты меня хочешь?
– Да, – так же искренне, как и она, ответил Эдгар.
– Давай уже начинать, стемнело, – сказала она.
– Хорошо.
Она закрыла глаза, а Эдгар, сняв с себя одежду, постарался как можно нежнее стащить с нее чулки и платье. Он рассчитывал на то, что перед действом в этом спектакле нежности будет прелюдия, но Линда была просто не в состоянии ублажить его и разжечь в нем огонь страсти. Но само ощущение того, что желанная женщина сегодня в его власти, не давало Эдгару падать духом… И не только духом. Он ласкал себя сам. Наконец, его нож нашел свой пояс, и Линда сквозь пьяные грезы ощутила его внутри себя. Это был час нестерпимой душевной боли, физических неудобств и отвращения.