— Молодость? — спросил подкравшийся Став. Если была нужда, невысокий, но крепкий и обычно шумный гном умел и передвигаться бесшумно, и возникать из ниоткуда.
— Я вслух говорила?
— Зачем? По лицу видно.
— Так не старая же вроде…
— То-то и оно, что вроде, — ответил Став, подумал, полез за пазуху, где прятал трубку и смесь для курения. Доставал очень редко, но всегда с собой носил. Присел на ступеньки.
Резво скачущий поперек двора к нам стажер Пештин, остановился и сменил направление, пошел к другому входу, обычному, а этот был “Только для”. Тут ходить, а тем более сидеть — заслужить надо.
Я пристроилась рядом с комиссаром. Солнце грело в макушку, сизоватый дымок гномьей трубки был почти не виден, лучший в Нодлуте специалист по посмертному допросу, и один из лучших некромантов-практиков мечтательно и немного печально улыбался в усы.
— Были у меня в детстве ботинки. Красивые. Красной кожи с пряжками. Батя на ярмарке в Нодлуте купил к именинам. Очень я их любил. Носил, не снимая. Даже когда малы стали. Пальцы стер до волдырей, а все равно… Пока мать не отходила розгой, так что в аптекарской лавке мазь за пять чаров покупать пришлось. И для ног и для места, откуда они растут. Не доходило до меня, что когда вырос, другие ботинки нужны.
— Ботинки?
— Ну или эти, Тьма, сандалеты. Что в Лучезарии на пляже носят. Пальцами наружу. Чтоб не мешало ничего. Так что давай, Гарпия, обуй их там всех. Поняла? Иначе на порог не пущу. Будешь, как супружник твой, котом в дыры лезть, потому что тянет, где тепло.
— А вы там будете, мастер Став?
— Все там будем, — загадочно изрек гном.
Я встала и ушла. Не прощаясь. По традиции. Потому что хотела сюда вернуться. Хотела сюда возвращаться. Даже котом и в дыры.
Мой новый мобиль “Мартон Астин Хинэ”, полученный взамен раритетного “маарда”, кричаще некромантский и черный, странно смотрелся на надзоровской стоянке. Как модельная туфля среди домашних, удобных, но неказистых. Обувные аллегории Става пришлись душе по душе. И эту душу грело, что мои туфли теперь моднее, чем у “кота”, пусть утешается своей гривой.
Обмен ценностями между мной и ана Феррато состоялся вчера. Затем пришлось съездить к нотариусу, чтобы оформить взаимное дарение, и где-то там по пути кто-то сказал про скрепить и поесть, и я показала вампирам “Погребок”. Пышко был мне очень рад. Гостям тоже. Сначала, а потом не очень, потому что Эверн прибалдел от Годицы. Урчал ей комплименты, называл богиней домашнего очага, норовил облобызать пальцы и лопал все, что ему приносили. Я наблюдала и пыталась угадать, сколько еды может поместиться в умеренно сложенного вампира, но так и не угадала. Лайэнц отведал гуляш и томатный суп, уселся в уголочек и шуршал там карандашом. Я думала, чертит что-то или изобретает, а он — рисовал. Годицу. В очень странной манере. Будто она была механизмом, но живым.
— Меня один эльф научил, давно. Эста Фалмари, — улыбаясь темными, похожими на вишни, глазами пояснил ана Феррат. От улыбки его внешне вполне молодое лицо, будто покрылось сеточкой тонких кракелюров, как на старой картине, и сделалось от этого приятнее. — Я вам очень благодарен, детка. За звонок вашего сына, за “маард”, за ужин этот, за Эверна, который улыбается, потому что здесь ему пахнет домом, и за память.
— Кем была для вас та женщина, Малена Арденн?
— Искра. Она была моей искрой, — тепло улыбнулся Лайэнц, не размыкая губ. — Я еще немного повыгуливаю Эверна, а вы езжайте домой, детка, вас там ждут. Это очень важно, чтобы кто-то ждал. Тогда есть ради чего возвращаться.
И вот я возвращалась и думала, отдал ли Феррато свой странный рисунок Годице или себе оставил? Дара свои редко кому дарила. Могла показать и тут же спрятать. Или и вовсе сжечь. Она любила живой огонь и всегда устраивала в гостиной лежанку из одеял и подушек, когда большой камин разжигали. Особенно любила, когда Мар просился “в гнездо”.
Не проходило и нескольких минут, как Холин, по обыкновению, занимал собой все пространство, а дочь хомячилась у него на животе. Лайм, ревнуя, тут же лез под бок, а я наблюдала из кресла, как пламя искрами отражается в их глазах. Три пары родных глаз. Потом Марек бросал в мою сторону что-то вроде “Ну сколько нам еще ждать?” и их тихие посиделки превращались в кучу-малу, потому что в гнезде становилось тесно и шумно: темные детишки хотели мать себе, глава темного семейства — себе.