— Может потому, что их Эфарель воспитывал?
Тут же представилась прекрасная мать в разных ракурсах, включая последние, похожие на прощание ночные обнимашки.
— Не смей думать об этом… Не смей думать о нем, когда лежишь рядом со мной голая и… — Холин тут же прижал зубами жилку на шее и засопел, как изголодавшийся вампир.
— Ты первый про него вспомнил.
— Ладно. — Отпустил и уставился тьмой с радужными искрами мне в глаза. — Я первый вспомнил, а ты первая забудь. Лучше поцелуй меня ещё раз, а то я почти забыл, как это было.
— Пару минут назад.
— Пару минут назад ты пугала воплями скопившуюся тут за это время нежить. А я старею и память у меня становится плохая, так что желаю, чтобы ты напоминала мне, как я прекрасно целуюсь, почаще.
Его губы приблизились, но так и не коснулись.
— Слышишь? Сквозит?
Я так погрузилась в себя и нас, словно выпала из мира и сейчас, когда Марек сказал… Из старой фигуры тянуло силой. Давно стали невидимы линии, поверхность рунного круга померкла, покрылась пылью и мусором, поставленные когда-то блоки были поставлены на совесть и не должно бы… Но Мар был прав. Сквозило, тянуло, как будто смычком везут по струне, усиливая нажим и…
И-и-иди-и сюу-у-да-а
…и не струна это была, флейта, белая флейта в розовых похожих на вены прожилках, будто прозрачная в белых красивых пальцах с длинными ногтями, губы касались, словно ласкали, наполняли инструмент… светом, дышали мелодией, и голос вплетался в нее той самой струной.
— Тихо, тихо меж теней…
24
Я будто провалилась и тут же уперлась коленями в каменный бортик старого фонтана на Звонца. С другой стороны доносились причитания и тихий, рвущий душу детский плач.
— Эй, — позвала я.
Это видение, или я все-таки оказалась между миром живых и гранью? Если видение, то хорошо. Лучше, чем спонтанный провал. Со мной очень давно не случалось подобного, и это настораживало. И изнанка, если это была она, здесь какая-то иная, словно изнанка в изнанке. Эхо. И звук такой же. Не разобрать, откуда. Тени. Улица была та и не та. Все казалось зыбким, как сквозь залитое водой стекло.
— Ты где?
Над краем бортика торчала макушка. Я обошла фонтан. Не-живой ребенок старательно прятал лицо в тени. Худенькое тело, виднеющееся сквозь прорехи в надетом на нем тряпье, мерцало, как иссякшая светсфера.
— Не ходи, теплая, станешь как я. Я пошел… Холодно… Мне холодно… Где ма?..
Шелестящий голос то затихал, то начинал звучать-зудеть у меня в голове, устраивая жуткий диссонанс с мелодией флейты, которая продолжала настойчиво звать. Волоски на руках встали дыбом.
А звездноглазое дитя держало на острых коленях мертвого котенка, гладило по сбившейся иголочками шерстке и продолжало говорить, будто оправдывалось:
— Кошка пришла погреть, маленький свет, я не так. Помню белый, другой большой, твой как. Звала, звала, ма… Мама… Звала в… теплое… домой. Вода текла тут, — ребенок провел растопыренной пятерней по лицу вниз от нечеловеческих глаз, оставляя на посеревшей коже темные полосы, сквозь кожу просвечивали тоненькие фаланги. — Я вернулся такой. А сразу — там, — показал в сторону, куда вытягивалась от фонтана живая кривляющаяся тень, и пожаловался. — Забываю… Кто идет, пугаю — не ходи… Холодно…
Я присела, обняла, как дитя обнимало свою мертвую кошку, и погладила. Ему холодно, а у меня много света, могу поделится, как Альвине делился со мной. Иначе кто будет пугать других, чтоб не ходили? Но мне надо. Обязательно надо пойти. Я даже знаю, что сказал бы на это Ворнан.
Ворнан?
…обсидиановые крылья с изнанкой из тьмы, тени и света. Такой же, как я. И все мы, сколько бы нас не было раньше и будет еще. Пепел и пламя, стеклянные перья-ножи, и по ним каплями — темный огонь. А у этого глаза — две золотые свечи.
Твое время, — беззвучно сказал он, вонзив в меня когти…
Мика!
Тьма обхватила, обняла когтистыми руками поверх тлеющих перьев, с которых стекало на серые выцвевшие камни темное пламя. У него синие искры в глазах, плащ из первозданного мрака, в котором вспыхивают спиралями гаснущие и вновь рождающиеся звезды, привратный знак золотом горит на груди и змеится нитями по рукам, под сердцем, по сердцу…
Мар!
Меня развернуло. Словно сквозь пленку пузыря, я увидела старый дом, у которого болтала с Кай-Мораном о перьях. В окнах горел свет, мерцал желтый уютный фонарь на боровом крылечке, вдоль ограды цвели алые, как свежая кровь, бутоны на низких, спутанных проволокой колючих стеблях. Дом был живой, и в нем жила магия. Она пела. Тишиной. Иначе, чем флейта и струна голоса. Сильнее. Громче. Звала.