— Он убьёт тебя, — пробормотал Дерек. — Он убьёт меня — мне нужно поговорить об этом с Ли.
— Мама разводится, — объявил Джордан, и Дерек застыл на месте. — Мне нужно вернуться, — добавил он. — Сегодня вечером — ей нужна моя помощь с некоторыми… вещами.
— Ты… — голос Дерека застрял в горле, и он, казалось, боролся с собой мгновение, прежде чем испустить дрожащий вздох. —… ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — наконец спросил он голосом, полным эмоций. — С ней все в порядке?
— Нет, — холодно ответил Джордан. — Но она будет в порядке. Я позабочусь о ней. Я поговорил с дядей Дэнни, и они с Синди приютят ее на столько времени, сколько ей нужно.
— Хорошо. — Покачав головой, Дерек повернулся к двери спальни и сказал: — Надень свою одежду на медвежонка – Хоуп. Я отвезу тебя домой.
Фу… — Ладно, дядя Дерек, — сказал я, поморщившись.
Когда Дерек вышел из комнаты, Джордан обхватил мою щеку и потер мой нос своим. — Я вернусь за тобой, — прошептал он. — Я обещаю.
****
Джордан
21 год
(Семь дней спустя)
Моя жизнь была сложным торнадо событий, эмоций и смешанных сигналов.
Звучит жалко?
Возможно, так и было, но это не меняло правды, и, возможно, я был жалким.
У меня было свое собственное определение этого слова.
Жалким было быть в четырнадцать лет и постоянно наблюдать, как твою мать избивает животное, которое меньше чем за неделю до этого поклялось перед Богом чтить и лелеять ее.
Какое дерьмо.
Жалким был мой отец, который после восемнадцати лет все еще предпочитал общаться с призраком.
Жалким был я.
За то, что не защищал себя – за то, что позволил вещам, которые были сделаны со мной, произойти без чертовой борьбы.
Жалкий был двадцатиоднолетний мужчина, который не мог остановиться…
Нет!
Зажмурив глаза, я сжал руки в кулаки и вытеснил образы и воспоминания из своего разума.
Игнорируй это!
Моя цель в жизни теперь была проста: уехать как можно дальше от Колорадо и Айдахо. Я не был разборчив, любое место подошло бы, но у меня была одна маленькая проблема.
Мне пришлось сказать Хоуп Картер, что я не беру ее с собой.
Хоуп была самой сутью моего существования в течение двадцати одного года, и, если быть предельно честным, я понятия не имел, как я собираюсь забыть ее, но я знал, что не смогу быть с ней.
Я отправил ей текстовое сообщение по дороге в Колорадо, сказав, что мне нужно пространство, но даже тогда я знал, что этого недостаточно. Хоуп не отпустила бы меня без борьбы, но я был чертовски уверен, что она мне нужна, потому что мысль о том, что она когда-нибудь узнает обо мне, причиняла мне физическую боль — хуже, чем все, что причинил этот ублюдок...
— Джордан, я действительно не думаю, что это хорошая идея, — пробормотал папа, когда мы подъехали к двухэтажному дому из красного кирпича на Тринадцатой улице. Его челюсть была напряжена, лицо нахмурено.
Мне действительно было все равно, что мой отец считал хорошей идеей или плохой.
Это больше не имело для меня значения.
Ничто из этого не имело значения.
— Ты разобьешь ей сердце, — продолжал папа, не обращая внимания на мое отсутствие интереса. — Кайл знает, что что-то происходит, Джордан. Мне пришлось солгать ему, — прошипел он. — Я сказал ему, что застал вас двоих целующимися на прошлой неделе, и поэтому я так расстроен, но он не глупый.
Кайл мог поцеловать мою задницу.
Они все могли.
К тому же, после сегодняшнего дня Кайлу Картеру не придется беспокоиться обо мне.
Я отпускал ее.
Они все получили то, что хотели. Я уходил из жизни Хоуп. В любом случае, ей было лучше без меня.
У нее было будущее: светлое будущее, любящая семья и стабильная домашняя жизнь.
Теперь я это понял.
Хоуп Картер добилась успеха. Девушка, которую я любил больше жизни, будет сиять, как звезда, которой она была рождена, и я, впервые в своей чертовой жизни, не собирался тянуть ее до своего уровня.
— Пожалуйста, Джордан, — прошептал папа. — Позволь мне рассказать им, что случилось, — выдавил он страдальческим голосом, как будто эта мысль вызывала у него отвращение. Это вызывало отвращение у меня. — Мы можем тебе помочь. Тебе не нужно уезжать.
— Нет, — невозмутимо ответил я. — Ты дал мне слово, что не расскажешь ни единой душе.
— Ты принял свои лекарства? — спросил папа после долгой паузы, меняя тему. — Тебе лучше?
Я на мгновение закрыл глаза и сосчитал до десяти. Как будто его это вообще, черт возьми, волновало. Если бы он знал хотя бы половину того, что я пережил из-за его драгоценной гребаной Камрин, он бы застрелился.