Вчера, в прачечной, мы с Джаредом договорились встретиться в небольшом скверике неподалеку от больницы, и, поскольку его смена закончилась раньше, чем моя выписка, он уже должен был меня ждать. Подходя к скверу, усаженному редкими чахлыми деревьями и практически безлюдному в этот ранний час, я невольно сбавила шаг и нервно одернула джинсовую куртку, в которой меня привезли в больницу. Каково это будет – увидеться с Джаредом вне стен психушки, в мире свободных людей, где можно не скрываясь смотреть в его зеленые глаза и разговаривать о чем угодно? Можно даже обнять его... и поцеловать, чтобы убедиться, что вчерашнее утро не было лишь сладкой грезой.
Захочет ли он? Не передумает ли?
Он был там. Улыбаясь, шел мне навстречу и в обеих руках нес по большому картонному стакану с кофе, аромат которого я учуяла, наверное, за несколько метров.
– Привет, – сказал он, когда мы встретились посреди узкой дорожки, так, словно это была самая обычная встреча самым обычным, ничем не примечательным днем.
– Привет. – Я неприкрыто таращилась на него и ничего не могла с собой поделать. Он был невероятно привлекателен и в холодном свете больничных ламп, и в унылой форме санитара, но сейчас, в черных джинсах и свободной футболке в тон, с серебряным колечком в ухе и золотящимися под солнцем волосами, показался мне самым красивым парнем на всей этой проклятой Земле.
Наверное, что-то такое отразилось в моем взгляде, потому что Джаред вдруг шагнул вперед, неловко обнял меня все еще занятыми руками и прижался теплыми губами к моим губам.
И вновь, как и в прошлый и самый первый раз, у меня сперло дыхание, а в груди разлилось пьянящее чувство невесомости. Подняв руки, я нежно обхватила ладонями его лицо, чуть колючее от пробившейся щетины, и поцеловала в ответ со всей яростью, страстью, тоской и болью, что искала во мне выхода все эти долгие безумные дни.
– Черт, – пробормотал Джаред, когда мы наконец оторвались друг от друга. – Кажется, я пролил кофе.
Оба стакана действительно оказались слегка помятыми, но, к счастью, больше половины напитка, даже не слишком остывшего, в них все же осталось. Так, потягивая капучино и держась за руки, как самые обычные влюбленные – а им находилось место даже в Лутэме – мы неторопливо направились к выходу из сквера.
Несмотря ни на что, это был один из самых светлых дней в моей жизни.
С Джаредом все получалось легко и само собой. Как-то без лишних слов стало ясно, что мы теперь вместе и жить я отправлюсь к нему – потому что сама мысль о том, чтобы остаться, одной или с ним, в той квартире, что раньше принадлежала моей семье, приводила меня в ужас. Правда, наведаться туда все равно пришлось – за минимумом одежды и других вещей, которые могли понадобиться мне в первое время. Не знаю, что бы со мной стало, не будь рядом Джареда; он помог мне быстро упаковать все необходимое в рюкзак и большую спортивную сумку и сам закрыл за нами обшарпанную входную дверь, потому что мои трясущиеся руки попросту не могли удержать ключи. Там, внутри, я старалась без нужды не смотреть по сторонам и даже не заглянула в гостиную, где, наверное, до сих пор остались въевшиеся в пол и стены пятна крови – но воспоминания все равно накрыли меня с головой, подняв со дна души растревоженную боль. Впервые с момента гибели родных ко мне пришло настолько ясное, острое и беспощадное осознание случившегося. Мамы и отчима больше нет. Я осталась одна. И где-то по городу рыскают вампиры, помнящие об ускользнувшей от них жертве и ищущие новых.
– Ты не одна, – твердо сказал Джаред, обняв меня прямо на грязной лестничной клетке. – Я всегда буду рядом.
Он ошибался – но в тот миг об этом не знал ни он, ни я.
А еще был детектив Эриксон, попросивший меня позвонить ему, когда меня выпишут, и пообещавший, что поможет мне, чем сможет.
Похоже, Лутэм еще не полностью погряз в дерьме.
– У меня, конечно, не хоромы, – слегка смущенно заметил Джаред, когда, выйдя из подземки на северной окраине Лутэма и пройдя один квартал, мы очутились перед рядом кирпичных промышленных зданий в три-четыре этажа, большинство из которых выглядели заброшенными. Высокие панорамные окна смотрели на мир страшно пыльными и местами разбитыми стеклами. – Зато много места и можно не беспокоиться о соседях.