5.1
В магазине, действительно, стоит всё не так дорого, как казалось - цены едва не ниже тех, которые были во внешнем мире, и, со стопроцентной уверенностью можно сказать, продолжают повышаться там. И всё не покрыто плесенью или подозрительными пятнами, как могло быть. - Пять килограммов картошки, пара пакетов крупы, килограмм моркови, килограмм чеснока и столько же лука, две пачки соли, десять килограммов сахара, пара пакетов муки, больше сотни чайных пакетов, пачка молока, десяток яиц, подсолнечное масло, сливочное масло, уксус, сода, приправы и лавровый лист, лимоны, колбаса, сыр, два килограмма конфет и неплохие пирожные, вода и кофе... - Кактусик важно кивает, скидывая всё в продуктовую корзину, и идёт дальше, напролом, едва не сбивая столь же задумчивого коллегу, что, безрадостно толкая перед собой тележку, всё больше наполняет её продуктами из списка, сжатого в руке, на которой красуется яркое «девяносто один». Моющие средства, губки, бумага, салфетки, полотенчики, зубная паста, мыло, шампунь и гель для душа, мочалки - всё тяжким грузом растягивает вроде плотный однотонный синий пакет, от которого на пальцах появляются белые обескровленные полосы. Всё это обходится в почти полторы тысячи местных, совсем новеньких, денег. И вроде не столь много и всё нужно, но расставаться с деньгами особо не хочется. Потом, докупая смазку и презервативы у самой кассы, Кактусик признаётся открыто, смотря прямо в глаза: «Я гей». В магазине долго смотрит на пёстрый плакат с обнимающимися мужчинами, не стыдясь лапает задницу проходящего мимо паренька, показательно громко шлёпая её ладонью, и столь же открыто говорит о том, что «вон тот, в форме у входа, совсем в моём вкусе». Продавцы на него косятся нервно, а он, растягивая губы в улыбке, шлёт им воздушные поцелуи, притворно пискляво зовя «Эй, милый!». И, впервые со времён нашего знакомства, я не знаю - правда это, или ложь.
***
Последующие три дня нам дают, дабы обжиться, и, после, назначают сбор на центральной площади, к которой пешком идти минут двадцать, по теряющейся среди домов дорожке. По его инициативе мы делим его ноутбук на двоих - «Мы же соседи, мне совсем не жаль! Нам ведь вечность вместе жить, привыкать нужно!». На нём, помимо всего, хранится множество фанфиков с однополой любовью, незавершённый роман и история, датируемая парой дней назад, в которой впервые есть гет - всё это множественно дублируется в различные хранилища, и он, сверяясь с наличием всех страниц, облегченно вздыхает. Всё там любовно рассортировано, и на рабочем столе, вместо множества различный ярлыков, есть лишь папка с работами, «Мой компьютер», «Корзина», браузер и, теперь, отдельная папка и для моих текстов. Это даже не кажется странным - общая работа помогает лучше писать, корректируя текст и избавляясь от ошибок - он с уверенностью заявляет, что вместе мы будем писать прекрасно и легко. Дабы мы не тянули деньги мирового бюджета, у нас открыты отдельные накопительные карты местного банка, на которые поступают деньги от различной деятельности - небольшое месячное пособие, которого едва хватило бы на покупку еды; деньги от издания книг и их продвижения; деньги, которые зарабатываем сами. Тут все и каждый работают - многие работают в своей профессии, отчего небольшая больница вполне неплохо функционирует, а обучение проводят в библиотеке различные преподаватели. Некоторые, дабы жить тихо и спокойно, устроились недалеко от границ самих стен - живут в небольших домах, держат огород и убирают прилегающую территорию, отчего и получают заработок, не теряя вдохновения, ведь«Стены - это как в Атаке Титанов. А, значит, наши работы будут полны реализма-реализма!». Даже если они пишут далеко не в этом фэндоме. Кактусик оказывается переводчиком, вполне легко переводит те мизерные тексты, которые ему присылают, и показывает действительно высокий уровень владения языком. Я, совсем ещё юная, продолжаю учёбу по типу «главное тут - твой диплом», в основном просто описывая новую жизнь и помогая соседям, милой нетрадиционной паре, разобраться в записях, сваленных на них. Деньги тут иные, не зависящие от внешних тарифов - небольшие купюры, пропечатанные тёмными чернилами и увенчанные сложными рисунками, которые отличают их от любых других; округлые золотистые монетки с символом монетного двора Заброшенного города. Зелёные десятки, лиловые пятьдесят, желтоватые сотни и чуть более - двести, синие пять сотен, блекло розовые тысячи - они сильно отличаются друг от друга, и, ещё больше, от тех, к которым мы привыкли. Они идут по неизвестному курсу, который оказывается выгоднее внешнего, и это утешает. Спустя два дня оповещают официально, хоть и слишком торопясь - «Маленькую девочку увозят обратно - «возможно перевоспитать»». С её руки стирают чем-то яркое «триста три», отчего кожа в том месте краснеет. Но она не плачет, лишь, молча, кивает и следует за взрослыми. Волосы у неё длинные, светлые, завивающиеся у самых концов и собранные в два хвостика не яркими бантиками. Она смотрит с детской наивностью, слабо улыбается и одёргивает клетчатую юбку, неловко переминаясь с ноги на ногу в красных башмачках. Недавно ей исполнилось восемь, она мечтает писать сказки и... стать такой же хорошей, как и её старший брат, Кактусик. Любимый, единственный, ставший примером брат, которого она может никогда более не увидеть. Он наставительно просит слушаться родителей, треплет светлые волосы и улыбается, когда она лишь тихо отвечает «Хорошо» - он не обещает вернуться вскоре, да и она сама знает о том, что для него это - невозможно. Наше будущее неизвестно, и, несмотря на то, что сейчас всё тихо и у нас есть возможность и время жить, завтра всё может кардинально измениться. И изменится. Сидя вечером дома у двадцать первой, приняв её пылкое приглашение, мы все говорим ни о чём - кактусик шутит, и, в порыве эмоций от своего рассказа о чём-то, к чему я не прислушивалась особо, сгребает в свои объятия, мазано чмокая в щёку и улыбаясь. Он говорит много, ест конфеты и почти насильно впихивает их мне в рот, говоря, что они точно мне понравятся. Специальный препарат, содержащийся в продаваемых продуктах, начинает действовать, отчего его взгляд становится масляным. Двадцать первая, которой в этом году, как выяснилось, исполнилось двадцать три, на это лишь шутит - впервые за время знакомства она выглядит милой, а не просто громкой. Сто третья смотрит на это неоднозначно, сдержанно улыбается и почти всё время молчит, поджимая пухлые губы.
6
Вещества, вызывающие длительное возбуждение - худшая идея нового правительства, с которой они решили начать контроль. Глупые улыбки и не менее дурное «А почему бы и не попробовать» привели к внутреннему конфликту тех, на ком они и были испробованы - длительное, тягуче томительное возбуждение, охватывающее каждую клеточку тела, было не лучшим, что можно получить - оно накапливалось со временем, разбавляя терпение, разгоняло по венам кровь и болезненно тянущим чувством силилось там, внизу живота, приливаясь с кровью и дразня нервы. Афродизиаки были заботливо добавлены во все продукты, продаваемые в магазинах - потому, что это должно случиться со всеми; потому, что любая эротика должна стать им отвратительна; потому, что физическая близость сломает их. Совместное расселение большинства стало едва не ключевой частью их плана, ведь, оставаясь одни в крохотной квартирке, они, так или иначе, с их помощью однажды сорвутся - точно также, как иногда и «в их отвратной писанине происходит секс между двумя людьми в тесной комнате или просто очень маленьком месте». Всё действовало относительно быстро, правительство хотело едва не мгновенных результатов, сотни организмов травились подмешанными афродизиаками. Полное слияние всех фикрайтеров оказалось временно отменено - до тех пор, пока каждый из них не будет сломлен. Изменения начинались в малом - хотелось больше физического контакта, болезненно ныло в груди, сознание туманилось и взгляд темнел, тяжелел и едва не обжигал. С каждой полученной новой порцией это всё укоренялось, углублялось и предательские грязные мысли мешали, воссоздаваясь то и дело, стоило лишь закрыть глаза. Тело - словно чужое, опухшее, болезненно чувствительное; мысли - точно чужие, грязные, отчаянные, хранящие оттенок одного лишь желания. Последнее, о чём они думали - то, какого пола предмет их вожделения, и чего им будет это стоить. И это ужасно - грезить о прикосновениях к кому-то совсем чужому по прихоти кого-то совсем неизвестного. Будто этому миру не важны твои чувства - важен лишь новый раб чёткой, скорректированной системы. Это ощущал каждый, и от этого болело в груди - предательски и неприятно хотелось, наконец, получить разрядки, в которой собственные руки никак помочь не могут, а игрушки больше не дают никакого результата. Тело ноет и болит внутри, требуя живого человеческого тепла, упругой мягкой плоти, срывающегося дыхания сквозь болезненно-приятные стоны. Хотелось, хотелось, хотелось... Целовать так, чтобы губы опухали, болели, трескались от приливающей крови и немного саднили, оставляя после слабый привкус крови на языке; оставлять на теле сотни меток и любить глубоко, страстно, не чувствуя границ; плотью разрывать плоть, до крови и боли глубоко, не обращая внимания и продолжая; доводить до исступления, до срывающегося крика, до хриплого шёпота в тишине тесной комнаты... Об этом думали все, и это было ужасно.
***
Двести сорок пятый, называющий себя кактусом и притворяющийся весёлым, беззаботным парнем, шумно втянул воздух, болезненно сжимая зубы, и сильнее смял руками простынь, боясь, что выдаст себя прямо сейчас. В полвторого ночи, как показывали ярко горящие в темноте электронные часы, он проснулся от странного болезненного чувства в груди, что пульсировало, задевало нервы во всём теле и, со временем, переместилось вниз, не давая заснуть. Штаны до боли давили на эрегированный член, и он совсем не знал, что вызвало такую реакцию - даже постарался отвлечься, дабы всё прошло. Но ни воспоминания о милом бывшем, хрупком и слишком добром, на которого у него так и не стоял, ни расчеты сложных математических формул в уме не умерили его возбуждения. Тело горело, и каждое движение отдавалось гулом в ушах и незамедлительной реакцией тела. Двадцать восьмая изначально занимала спальню, застелив кровать цветочными простынями и забив половину шкафа своими вещами - его это не злило и не раздражало. Он уступил сам, сказав, что ему и дивана хватит, не такой он и жесткий, неудобный и маленький. Но, вопреки всему, уже третью ночь она его теснила на диване, забираясь руками ему под футболку - потому, что самой спать страшно. Потому, что и сама под воздействием противных, отравляющих жизнь, препаратов. Впервые, когда он проснулся от прижимающегося к нему тела, то подумал о её ночных кошмарах - в течении дня это забылось, а потом повторилось. Она бессовестно прижималась к нему, залезая руками под футболку и обнимая его, теснила к стене и не отпускала до собственного пробуждения. Когда он сказал ей об этом, девушка лишь посмеялась - мол, может кошмар какой приснился, с каждым бывает же. Вот только с каждым днём всё сложнее сдерживать себя, сколько бы раз он не говорил, что возбуждать его могут только парни, такие привычные, уже столько лет любимые парни. Желание физической близости сильнее, и оно заставляет все остальные мысли становится всё тише, не заметнее. Неделю назад, когда всё только начиналось и его младшую сестру два дня как отправили обратно, он думал о многом, кончиками пальцев водя по холодноватой поверхности упаковки смазки, которую купил «просто, чтобы было, если вдруг нужно». Вначале двести сорок пятый действительно хотел перевести всё это в шутку, но, потом, решил, что всё и так в порядке - он признался в своей ориентации, получив поддержку, и запасся всем необходимым на случай, если вдруг неожиданно нагрянет любовь. Вот только мысли его клонились совсем в другую сторону. Сейчас двадцать восьмая прижимается к нему полностью, ногой задевая эрекцию, бессовестно щекочет шею своим дыханием и, во сне, ёрзает, устраиваясь удобнее на слишком маленьком для двоих пространстве, практически на половину ложась на него. Её кожа горячая, он чувствует, а тело совсем хрупкое, тонкое, мягкое. Оголённой ногой, не скрытой пижамными шортами, она трёт его возбуждённый член, своей промежность прижимается к его бедру и дышит прерывисто, опаляя кожу своим дыханием. Тело реагирует незамедлительно и он боится, что новое правительство добьётся своего, когда рамки будут перечеркнуты, границы стёрты, а он, тяжело дышащий и взлохмаченный, будет вдавливать её в старый матрац, не имея намерения останавливаться. Двести сорок пятый понимает, что вместе с этим придёт конец. Он отпускает простынь и проводит рукой по её ноге вверх, поглаживает бедро и касается пальцами кожи, скрытой за тонкой зелёной тканью. Сглатывает вязкую слюну, отчего кадык дёргается, глубоко вдыхает и поддаётся бедрами вперёд, давясь болезненным стоном оттого, что член слишком явно и ощутимо касается чужой ноги, буквально опираясь в неё. Она вдруг проводит руками немного вверх, по его коже, задевая её острыми ногтями, и медленно открывает глаза, встречаясь с ним взглядом и вздрагивая, чувствуя его возбуждение и руку на собственном бедре. Они оба знают, какой конец положен в такой ситуации.