7
За окном - темнота звёздного неба и свет молодой луны, отблески освещения из многочисленных окон и приятная, не свойственная городу, тишина, баюкающая молодые души. Сто третья улыбается мечтательно, перелистывая чуть шероховатые страницы, пропечатанные мелким шрифтом нескончаемого текста - она читает большую, громадную сказку о заколдованной молчаливой принцессе и добром принце, что спас её из заточения собственных снов, в которых она сидела, нагая и босая, посреди полного роз сада. В детстве, она помнит, мать читала ей подобные, но куда более наивные, не без гордости говоря, что эта история словно списана с них с отцом - столь же нежная и до неверия милая, как и их любовь. И маленькая, наивная и мечтательная девчушка верила, восхищённо вглядываясь в аккуратно нарисованных героев, чернилами рождённых на желтоватых страницах - они были почти идеальны, улыбались и будто обещали ей радужное и счастливое будущее. Её мать, правда, удивительно красивая, не любящая конфликты и разговоры, но от этого не теряющая доброту, женщина, напоминающая ту милую принцессу, а отец - добрый, вечно улыбчивый мужчина, немного пухлый и неунывающий, краше любого принца-рыцаря и пленяющего красотой юнца. Не совсем те герои, но ведь реальность не терпит сказочных сюжетов. - Однажды, - мать усмехнулась, обнимая дочь и гладя её по тогда ещё тёмным волосам, бантиками собранным в два аккуратных хвостика, - и у тебя появится такой принц. Такой, сердце которого будет переполнено нежностью и добротой, а лик - светлыми красками мира. Просто дождись его и, увидишь, что такое любовь... И она встретила - не идеального, но бесконечно доброго, с размытым «сорок» под острой ключицей и немного тяжёлым взглядом, прорезающим реальность. Он был серьёзным, немного нервным и напряжённым - словно загнанный в угол, перепуганный без конца и лишённый чего-то важного. Сквозь ткань его белой рубашки просвечивались цифры, которые она запомнила. Вот только на нём была форма, ясно говорящая о его статусе, и это он говорил им о том, куда они едут. Это рвало её не слишком устоявшиеся шаблоны, и она твёрдо решила, что он, должно быть, не связан с нею судьбою, раз они уже по разные стороны баррикад. А потом встретился Кактусик - милый, любящий конфеты и поболтать, разводящий напряжение немного бессмысленными разговорами и всем предлагающий сладости. Он оказался цветочно красив, добр, внимателен - вот только своё внимание отдавал соседке или парням, улыбался слишком открыто и всему сопротивлялся излишне, словно некоторые желания ему чужды. Верящая в предначертаность девушка предпочла его неудавшейся любви, хотя в душе и тлели отголоски неправильного выбора. Но сто третьей не суждено ошибаться - потому, что однажды мать обещала ей принца. Потому, что единственным принцем оказался двести сорок пятый. Сейчас, живя в общежитии, в самом центре серого квартала, она может позволить себе немного выпить вечером крепкого коньяка с кофе, поблагодарить всех за заботу и уйти к себе, дабы провести очередной вечер в одном лишь нижнем белье, взахлёб читая книги и явно, даже слишком, наслаждаясь такой ситуацией. Дома ей было непозволительно в открытую лишать себя хрупкого образа милой и наивной девушки, но, вдали от родни, она меняется быстро. Она чувствует мягкость своего постельного белья, светлого, украшенного непонятными разводами и узорами - и понимает всю прелесть одиночества. В руках тяжелеет очередная книга, а на столе остывает чай, горячим паром клубясь над синей кружкой с толстыми стенками. Слабый свет настольной лампы, стоящей на столе, разбавляет комнату нежными красками и дарит по-особенному прекрасный, столь желаемый уют. В дверь стучат сначала ненавязчиво и тихо, а потом - гулко и отлично слышимо, из-за чего она, вздыхая, накидывает на себя мягких махровых халат, обувает тапочки и идёт к двери, открывая замки, что позвякивают цепочками. Скрипит не смазанная дверь.
7.1
Скрипит не смазанная дверь - перед ней предстаёт нервная двадцать восьмая, взъерошенная, с покрасневшими потресканными губами, держащая в руках бутылку вина. На ней чья-то - сто третья сомневается, что её - растянутая серая футболка размера на два больше, на ней откровенно висящая. Узкие тёмные штаны, на её фоне, обтягивают слишком и делают ноги тонкими до болезненности. Зелёные кеды на носках уже измараны в уличной грязи, и она, едва переступая порог, снимает их и аккуратно ставит к обуви зеленоволосой. Вешая на вешалку бежевый кардиган, она рассматривает уже прицепленные кнопками к стенам исписанные и изрисованные листы, с множеством мелких заметок и дополнений - они везде, по всей комнате и отсутствуют лишь на полу и потолку, цветными пятнами заменяя обои. Совсем не мечтательная, как кажется сто третьей, и столь же не заводящая знакомства первой, двадцать восьмая вручает ей бутылку, охлаждая её горячие ладони о прохладное стекло. Сто третья вздыхает и предлагает сесть на кровать, засланную и мягкую, ибо стульев у неё нет. Гостья кивает ей, рассматривает рисунки на стенах и с ногами забирается на кровать, с благодарностью принимая принесённые с общей кухни бокалы для вина, в которые сто третья, немного помешкав с открытием бутылки, наливает вино, не доходя до краёв и едва пересекая призрачную черту половины. - Почему ты пришла? - вопрос звучит уверенно, твёрдо, и «почти подруга» не планирует меня расстановку слов или пытаться подойти к этому вопросу более мягко. Ибо более мягкие варианты ведут за собой задушевный разговор, пару распитых бутылок и совместное утро с засосами на бледной коже. Она на такое не подпишется, и лучше уж пойдёт на пролом, чем будет лживо любезничать. - Это всё один, большой, громадный и горячий... - та замолкает, краснеет вдруг и неловко поглаживает гладкие стены бокала, - горячий вопрос... - футболка немного сползает с неё, обнажая выпирающуюся ключицу и продублированное под ней, совсем немного ниже, двадцать восемь. У самой сто третьей копии«нового имени» нет нигде. И сто третья знает, что за вопрос. Да, чёрт возьми, о нём знают все и не коснулся он лишь пары общежитий серого квартала, и только из-за того, что у них свой магазин, в который привозят всё необходимое из-за стен, ничем не обработанное. Его держит сто тридцать четвёртая, милая женщина сорока восьми лет, оказавшаяся тут со всей свой семьёй - в прошлом преподаватель языка и литературы, она мечтала писать, и, из-за этого, вместе с ней писала вся её семья. И только ей они могут быть благодарны, не получившие решающей дозы той дряни, которую остальные получали много и часто. Её пугала перспектива быть постоянно возбуждённой, когда за хлипкой дверью не скроешь ничего. Она знала, что и двадцать восьмая, и двести сорок пятый подвержены её воздействию - они выглядели точь в точь, как некоторые из других районов, упрямо держащие себя в руках. В такой ситуации легче всего было именно тем, кто в паре. Просто так заниматься сексом, дабы получать желаемую разрядку, они не будут из-за того, что не хотят оказаться сломлены - на их профилях красуются по две-три новые работы, в которых всё возбуждение принимает форму NC. - Почему ты... все вы живёте в общежитии? - двадцать восьмая смотрит в окно, на яркие звёзды, и даже немного жалеет, что у них из окна виден лишь двор и часть соседнего двора, а небо закрывают высокие деревья с широкими сетями крепких ветвей. - Нас много, - сто третья не улыбается, поправляет волосы и делает глоток вина, сладковатого и непривычно жгучего, оставляющего странный привкус на языке, - вот и живём так. Тех, кого меньше, по парам расселяют в квартиры. У семей и вовсе свои дома. А мы? Мы все, поголовно, верим в судьбу и живём одинокими - нам хватает и комнаты с ванной, общей кухни-гостиной и магазина в пяти минутах ходьбы. Потом, немного опьянев с непривычки, они ведут свои, понятные только двоим, разговоры, и прощаются только тогда, когда за окном светит Солнце и в, редко, голубом небе пролетают птицы. Сто третья закрывает за двадцать восьмой дверь и сползает по стене, закрывая лицо руками и едва не ругаясь, роняет солёные слёзы на пол и не хочет ни о чём думать. На её вешалке всё также висит кардиган «почти подруги по ночным посиделкам», и она, заметив его, решает отнести - это лучше, чем, если та за ним придёт, думается тогда. Она набирает цифры, соответствующие дому - третий номер, третий подъезд, ноль из ума, шесть квартир на подъезд и решающее два, как код улицы - «три-три-ноль-шесть-два». Дверь противно пищит, оповещая об открытии, и она быстро проходит внутрь, поднимается на второй этаж и уже думает привычно постучать, дабы не потревожить излишне громким звонком соседей, но от лёгкого натиска дверь открывается сама. Темноту коридора разбавляет свет, идущий из другой комнаты, и она видит прижимающего к себе двадцать восьмую Кактусика, бледного и трясущегося, что-то сбивчиво и хрипло - она не может расслышать, и старается не пытаться - шепчущего той на ухо. Образ идеального принца, предначертанного в её глазах, доброго и нежного, её, рушится сам собой.
7.2
Образ идеального принца, предначертанного в её глазах, доброго и нежного, её, рушится сам собой. Двадцать восьмая дёргается, отчего на футболке появляется бесчисленное количество линий, складок, и та съезжает с плеча, обнажая пару тёмных отметин от пальцев, до этого закрытых одеждой - они синие, переходящие в желтоватый цвет с тёмными прожилками, ярко вырисовывающиеся на её бледноватой от недосыпа коже. Они, чёрт возьми, пугают, и все знают, отчего они появились. Двести сорок пятый продолжает прижимать её к себе, что-то шептать и едва не плакать. Действие всех препаратов подводит к грани настолько близко, что, казалось, одно неосторожное движение - и можно упасть в пропасть под ногами, глубокую и тёмную. И он упадёт, стремительно расшибётся на первых острых выступах и мешком костей окажется в самом низу - сто третья, мечтательная и любящая сказки, это понимает. - Чем вы заняты? - её надломленный тихий голос разрезает тишину, и они одновременно отпрягают друг от друга. Оба - испуганы. С полными надежды глазами и дрожью в теле. Её больное сердце пропускает пару ударов, сжимается и болит от этой картины. - Я... Мы... Ты же и так знаешь... - двадцать восьмая едва не плачет, прячет лицо в бледных ладонях и прижимается спиной к стене. Волосы у неё сбиваются слипшимися от пота - или чего-то ещё, сто третья предпочитает не думать - прядями, светят порванными кончиками и утопают где-то на спине, под футболкой. Тело дрожит ясно и заметно, и она сама едва стоит на ногах. Замок двери квартиры напротив негромко щёлкает, и, вскоре, на лестничной клетке появляется их сосед, в домашних ночных штанах и белой майке, растрёпанный, с яркими засосами на шее и ниже. Он вздыхает, поправляет руками взъерошенные короткие волосы и, молча, заходит в их квартиру, за руку вытаскивая оттуда двадцать восьмую и уже с ней скрываясь у себя. Там доносится звонкий голос его парня, неразборчивые причитания и заботливое «Яйца вырву». Сто третья невольно улыбается. Весело, однако, тут жить - свои проблемы отходят куда-то далеко, даже не на второй план. - Мне нет, чего сказать. Пожалуйста, уходи... - он склоняет голову набок и прищуривает глаза, смотря прожигающе внимательно и сжимая руки в кулаки, поджимая губы. На его лице не высохли отчаянные слезы, и он сам всё ещё мелко дрожит и глубоко дышит. И сопротивляется из последних сил, дабы потом, стирая всё в кровь, запереться в ванной, думать ни о чём и стараться что-то писать с ноутбуком на коленях. - Будь... осторожнее...... - она кивает на закрытую соседскую дверь, понимающе улыбается уголками губ, вручает ему верхнюю одежду двадцать восьмой и выходит, захлопнув за собой дверь, но услышав прежде тихое «Спасибо» - подобное хрустящей листве после дождя, немного горькое и искреннее. Спасибо за то, что своим приходом остановила. Спасибо за то, что не дала пересечь грань. Спасибо за то, что не осталась рядом. Она понимает это без объяснений. Дома её ждало тихое и мирное одиночество, приятное её сердцу до дрожи, недопитое вино и недочитанная книга.