7.3
Дома её ждало тихое и мирное одиночество, приятное её сердцу до дрожи, недопитое вино и недочитанная книга. В общем холодильнике оставался чесночный хлебушек, немного горьковатый послевкусием сыр, сваренный два дня назад суп в большой кастрюле, зелёный лук и кисло-сладкий соус к ещё не приготовленному мясу. Есть не хотелось, но приходилось - таблетки покоились на её ладони едва не горстью, горьковатой и неприятной, вызывали дрожь и горечь на нёбе и языке, в пищеводе и желудке. Было боязно думать о том, что чувствуют по-настоящему заражённые, и она предпочла просто выпить всё это, зная, что, от её болезни, лекарство есть - оно в её руках лежит горстью, на языке горчит полынью и вызывает не слишком яркие и прелестные ассоциации. Но от этой, кипящей и бурлящей в крови, струящейся по венам и пеленой застилающей сознание, до боли приторной похоти - нет, и не будет до тех пор, пока кто-то, алчный и лживый, не остановит свою игру. На кухне никто не сидел уже - мокрая посуда была разложена в сушилке, стекая каплями прозрачной воды на деревянный кухонный гарнитур - и в коридоре она была одна, не столкнувшись ни с кем в общежитии. Наверное - сто третья почти уверенна - остальные пишут новые главы или просто отдыхают, ибо суббота и никаких особых дел в этом городе ни у кого из них быть не может. Пока, по крайней мере, не может. Она уходит в свою комнату, такую же уютную, как и до этого, и с ногами забирается на кровать, беря в руку на половину пустой бокал, теплеющий в руках и слабо отбивающий свет от прозрачной гладкой поверхности, немного выпуклой и твёрдой. Сквозь тонкую кожу на руках просвечиваются синие вены, под пестреющей тёмной печатью, заметными линиями выделяясь на её руках, опутывая всю руку, скрываясь где-то под одеждой, уродуя и пугая. Этого теперь не скрыть длинными рукавами или косметическими средствами - это навсегда, потому что переживания подрывают здоровье, а у неё оно и без этого не слишком крепкое. Глотая жгучее сладкое вино из бокала, она чувствует спиной холод стены, её болезненную твёрдость и хочет заплакать, но слёзы всегда неприятно жгут, стягивают кожу. В сказках принцессы не плачут, но и она - не принцесса, и эта жизнь - далеко не сказка. Всё это, чёрт, пугает, и ей хочется вновь стать маленькой милой девочкой с тёмными блестящими волосами, надеть миленькое платье и слушать, восхищённо и внимательно, как мать читает сказки - для неё и себя, для мира и пустоты вокруг. Она ставит бокал на стол, включает небольшой ноутбук и загружает единственный файл на рабочем столе. Тонкие пальцы быстро нажимают на клавиши клавиатуры, и на белом вордовском листе появляются сложенные в предложения слова. Она пишет быстро, раскрывает сложные линии сюжета и слабо улыбается, забывая о мире вокруг и том, что случилось совсем немного ранее. Для этой работы и маленького печатного мира она - творец, мать и единственный вершитель судеб. От этого почти легче, и это помогает забыть о реальности, с головой погружаясь в приятный, успокаивающий процесс работы, от которого теперь, сейчас и потом, никто не оторвёт. Новая глава добавляется к работе через три с половиной часа, пестрит множеством чувств и греет потерянные сердца. Стрелка близится к десяти, сердце пропускает удар, когда она видит отзыв от любимого, обожаемого и боготворимого, автора, который говорит о том, насколько хороша её работа.
8
Двадцать восьмая судорожно выдыхает, стирает с лица последние слёзы и с искренним непониманием смотрит на соседей - взволнованных, немного нервных и искренних, в домашней одежде и с не скрытыми следами собственной, горячей и несдержанной, страсти. Четыреста тридцать первый, вытащивший её из квартиры, смотрит растеряно, ничего не понимает и переводит взгляд с неё на двести семьдесят девятого, облачённого в непонятный балахон и со страстью обещающего всех благ Кактусику в ближайшее время. Он не понимает, в чём причина её слез - он и увёл-то её из-за судорожного бормотания после того, как кто-то - та зеленоволосая девушка - громко пронёсся по лестнице и толкнул скрипучую дверь. Звукоизоляция у них, всё же, ужасна от слова совсем, и не скрывает почти ничего. В их квартире уютно, светлые стены почти греют нежностью, изредка прикрытые исписанными заметками листами. Те пестреют небольшими островками тут и там, но записи на них не прочесть - не со зрением двадцать восьмой - и никак не разглядеть смысл. Но они, всё же, фикрайтеры, и их дом подобен месту, в котором работают, пишут. В гостиной, в которой они сидят, стол отодвинут к окну и устелен белыми пропечатанными листами, на которых стоит ноутбук, немного дальше - чашка с уже остывшим чаем, оставляющая на бумаге коричневые следы, и три книги в тёмно-зелёных обложках, с уже стёртыми названиями и выделяющимися яркими закладками меж страниц. Диван приставлен к единственной свободной стене и по нему разложены множество подушек, купленных, вероятно, в местном магазине по дешёвке. Плафон-цветок скрывает энергосберегающую лампочку, и мило так закрепляется на линии меж стеной и потолком. - Но, мне одно не понятно - почему это действует на вас так агрессивно? В смысле, ведь и другие тоже подвержены влиянию, но, тем ни менее, не ведут себя так... - двести семьдесят девятый вздыхает, сводит на переносице брови и замолкает, смотря пронзительно и внимательно, словно мать на нашкодившего ребёнка. Тонкие губы смыкаются, и образую единую полосу, отчего на щеке появляется очаровательная ямочка, и вся его серьёзность едва не летит к чертям, разбиваясь о явную нежность, подчёркнутую светлой одеждой и мягким освещением. Он готов запустить пальцы в короткие чёрные волосы, оттягивая их, и драматично взвалиться на колени, топя в отчаянном стоне «Почему?», но это будет немного неуместно и глупо, да и публики для такого нет - а он хотел бы, очень, как на горячо любимой работе. - Эм, ну, может из-за того, что не..? - четыреста тридцать первый потирает щёку, отводит взгляд и многозначительно кашляет, будто экая героиня-девственница при слове «секс». Его щёки краснеют, вместе с носом и ушами, и, ему уж точно так кажется, он сейчас вспыхнет, словно факел - такие темы для него, в жизни не писавшего ничего выше милого R со слишком прозрачными намёками на неумение в рейтинг повыше, молчаливы и не надобны. Он избегает подобного каждый раз, хоть едва не каждую ночь грубо имеет двести семьдесят девятого, хлюпая очередной - новой, которой хватит дня на три-четыре - смазкой, и заглатывая член партнёра почти полностью, давясь им и забывая о смущении. Но слова и практика - разные вещи. Двести семьдесят девятый кривит губы и почти на выдохе произносит, совсем не шёпотом, так, чтобы в соседней квартире точно услышали: - Потому, что у них совсем не... Никак. Ни разу. Да? Двадцать восьмая почти смущённо кивает, опускает голову и с немой благодарностью принимает горячий - обжигающий ладони и паром клубящийся - чай, протянутый четыреста тридцать первым. Ей неловко говорить о подобном, пускай и тут, в свете последних событий, это и повседневное дело - но попытка защитить нечто личное неприятно обжигает горло и окрашивает лицо стыдом.
8.1
Ей неловко говорить о подобном, пускай и тут, в свете последних событий, это и повседневное дело - но попытка защитить нечто личное неприятно обжигает горло и окрашивает лицо стыдом. А двести семьдесят девятый фыркает и пытается не засмеяться, с последних сил сдерживая наружу рвущуюся улыбку. Стоящий рядом четыреста тридцать первый закрывает ладонями лицо, шёпотом ругает мир и хочет уйти куда-нибудь. В подобной теме они видят разные оттенки и отношение к этому имеют разное, совсем - отличаются не единым словом в предложении, а всем текстом. Но от этого столь идеально дополняют друг-друга, до глупости милые почти друзья, познакомившиеся через три дня после заселения, столкнувшись на лестнице. Ещё тогда они нашли общий язык, оказались частью одного фандома и известными друг для друга авторами, отчего общение сразу задалось и настроилось на нужный лад, без примеси лжи и искусственного дружелюбия. Друг друга они видели сквозь кожу и притворные эмоции, видя ломающих рёбра бабочек, с крыльями, покрытыми рассыпчатой пыльцой. Для них это стало ценно, ведь, теряя привычную жизнь, они наедятся найти ей противовес в пределах своего заточения, не выходя за границы скупых, не интересных высоких стен из серого камня, обжигающе холодного и совсем не гладкого. В этом городе, скрытом за высокими стенами, их привычный мир с треском ломается о новые реалии и чужие, холодные шаблоны, так неприятно обжигающие сознание. Тут, в пределах чёртовых, уже не один десяток раз проклятых стен, их кошмарам суждено вырваться наружу пленяющей похотью и крепким, временами терпким алкоголем. Всё это непривычно и неприятно, и совсем не похоже на мечты их, оборвавшейся слишком быстро и слишком болезненно, юности. Каждый тут - пленник, и все они безвольны в цепких руках. И им было бы до ужаса страшно, если бы жизнь не стала такой смешной - до жуткой, наводящей ужас улыбки, нервной и дёрганой. Такой сценарий они совсем не прописывали для себя, не проходили по нотам мелодию новой жизни и не видели обрывистого, совсем не радужного будущего - терялись, порой боялись, но стремились оставаться сильными, бороться и выстоять в любых условиях. Потому, что они связали свою жизнь с этим слишком сильно, слишком страстно переплетая фикрайтерство и реальность, отдавая первому предпочтение и стремясь в нём же отразить свои беды, горести, страхи и счастливые моменты. И эти бесценные строчки они готовы защищать до последнего тюбика чуть прохладной смазки, подаренной новому правительству «в благодарность за столь прекрасный подарок, тёплый приём и красочные ночи». - Где ты собираешься жить? - двести семьдесят девятый задаёт едва не первый вразумительный вопрос, окончательно давясь смехом, и садится на диван, обнимая одну из подушек. Она мягкая, расплывается в его руках, словно млея от прикосновений, и даёт возможность хоть немного выпустить эмоции, сжимая до боли в собственных руках. В его тёмных глазах цвет отображается маслом, и терпкий, чуть горчащий на языке вкус крепкого чая отрезвляет двадцать восьмую от внезапно нахлынувшего страха. Этот вопрос первым приходит на ум, но ответа - прекрасно все трое знают, чего уж - на него нет. Ей опасно жить в квартире напротив, но и некуда больше идти - все расселены временами как-то совсем не логично, не правильно, будто с закрытыми глазами скинутые в одну корзину продукты в магазине - кефир, рыба, виноград... - Тут?.. - нерешительно и смущённо, тихо и надломлено почти шепчет двадцать восьмая, не поднимая голову и не отрывая взгляда от чая, коричневой жидкостью красящего керамические стенки чашки и оседающего на них же слабой рваной плёнкой, радужными разводами отбивая реальность. Словно граничащий со всем ужас - пустота с оттенками ночи - мешает мыслить трезво и адекватно, затормаживает все мысли в сотый раз и заставляет, содрогаясь всем телом, смотреть в одинокую черноту своего сознания, отдаваясь нерешительности и потерянным чувствам. Четыреста тридцать первый медленно кивает, не видя в этом проблемы, и находит поддержку в одобрительной улыбке двести семьдесят девятого, в глазах которого - звёзды и даже больше, призрачной пыльцой оседающие у границ радужки. Соглашается он, и молчит, слыша её облегчённый вздох, лишённый напряжения. На самом деле, ни для кого из них это не проблема - они друзья, возможно, чуточку больше, почти родственные души, и в помощи друг друга, благословенно сладкой и тёплой, они находят приятное облегчение, тепло и радость поддержки. Их мир, всё же, состоит из местами ярких, а местами совсем побледневших, разводов акварели, просачивающихся сквозь чёткие тёмные контуры заданной реальности. За окном цветёт день, почти яркий и не пасмурный, обещающий тишину перед возможной бурей.