Он положил трубку и закурил. Потом поднял на Анатолия Модестовича глаза.
— Спасибо, Геннадий Федорович.
— Не мне говори «спасибо», а Кузнецову. Еще главку. Ты прямо в рубашке родился! — Он усмехнулся и покачал головой. — Слезно просят хорошего специалиста на должность главного инженера одного заводика. Завал у них там полнейший. Поедешь?
— Надо подумать.
— Подумай, подумай.
— Какой завод?
— Называется «Завод метизов и нестандартного оборудования». Мы с ними связаны, они выполняют кое-какие наши заказы. Это недалеко от Ленинграда, несколько часов езды. Наш главк. Так что если твердо решил увольняться, если не видишь другого выхода — соглашайся. И повод приличный для всех: переводят в целях производственной необходимости с повышением в должности. Правда, повышение липовое, одно название, что главный инженер. А все-таки!.. Ступай думать. — Директор протянул руку, пожал сильно, заглядывая Анатолию Модестовичу в глаза. — И не делай глупостей. Дополнительных.
— Не буду. — Он попытался улыбнуться.
— И еще: тебя переводят временно, на укрепление. Наладишь там производство, вернешься к нам. А за это время и твои личные дела утрясутся. Так и скажи домашним. Вроде, мол, длительной командировки.
— Спасибо.
— А!.. — Директор в сердцах махнул рукой.
Клавдия Захаровна спокойно, по крайней мере внешне, приняла известие о предстоящем переводе мужа. Только пересела от стола поближе к теплой плите и плотнее укуталась в платок. Ее знобило что-то.
— Переводят, значит... — обронила чуть слышно. — С повышением... Это приятно, Толя, когда с повышением.
— Повышение ерунда, — сказал он. — Я не хотел...
— Брось. — Клавдия Захаровна шумно вздохнула. — Наверно, так лучше, ты правильно придумал.
— О чем ты, Клава?
— Я ведь все знаю, все-все. — И посмотрела ему в глаза.
— Не понимаю...
— Понимаешь, Толенька. Не надо врать. Думаешь, я ничего не замечала?.. Глупый ты, какой же глупый! Все мужики глупые. А я всегда знала, что ты любишь ее. Молчала, надеялась, что пройдет.
— Неправда, — сказал он и отвернулся.
— Правда, правда. Иди к ней, Толя, иди! Я не держу тебя. Она хорошая, умная, красивая, она будет любить тебя... Молчи, не спорь! Меня не волнует, что будет с нами — со мной и с ребятами. Проживем как-нибудь. Переживет ли этот позор отец? И так он, по-моему, о чем-то догадывается. Ходит, словно туча, хмурый. Пожалуйста, не говори ничего пока ему, ладно? Пусть думает, что тебя действительно переводят временно на другую работу...
— Но меня в самом деле переводят временно! — сказал он. — На год или на полтора, не больше.
— Не надо. Не надо обманывать себя. Иди...
— Ты гонишь меня? — Он шагнул к ней.
— А жить-то как, Толя?.. — Глаза ее наполнились слезами. — Уезжай, уходи, делай что хочешь... Я не могу тебя видеть, не могу! — выкрикнула она.
— Клава!
— Нет, нет! — Она вскочила и выбежала из кухни.
Анатолий Модестович кинулся было за нею, но понял, что это бесполезно. Сейчас бесполезно.
А Клавдия Захаровна лежала, зарывшись в подушку лицом. Судорожно вздрагивали плечи. Ей бы разрыдаться громко, в голос, однако она, кусая губы, сдерживала себя. И странное дело, она жалела всех, в том числе мужа, как будто не он был виноват во всем, и совсем не думала о детях... Эта забота придет позднее, когда самое страшное уже случится.
Бог знает почему, но все годы замужества она постоянно думала о том, что они не проживут долго вместе. Эта мысль не покидала ее никогда, лишь притуплялась временами. И всякий раз для этого беспокойства находился повод. Вернулся ли муж поздно с работы, замкнулся, ушел в себя, встревожен чем-то, озабочен или, напротив, — неуместно, как ей казалось, весел и возбужден, все оказывалось кстати, все подтверждало догадку, что есть у него другая женщина, что он уйдет... Это беспокойство за свое счастье, тревожное ожидание обязательной трагедии сделалось навязчивым, болезненным и время от времени прорывалось вздорными, незаслуженными упреками, придуманными обидами, которые будто бы наносил ей муж, а иногда и шумными сценами... После, придя в себя и успокоившись, Клавдия Захаровна часто не могла даже вспомнить, с чего, по какому поводу началась ссора, в чем провинился муж, и было ей тогда стыдно, как бывает стыдно человеку, напившемуся накануне и не помнящему, что он делал, что говорил. И Клавдия Захаровна, ласкаясь к мужу, мысленно благодарила его, что он такой выдержанный и терпеливый...