«Интересно, куда она едет? — провожая старушку взглядом, подумал Анатолий Модестович. — Наверно, к сыну или к дочке, которые живут в большом городе, редко пишут письма, не чаще вспоминают мать, и вот она решилась сама навестить детей, посмотреть придирчивыми материнскими глазами, как они там устроились, в своих городах, все ли хорошо и ладно у них, как видится ей из далекого провинциального далека...»
— Никак вы уснули, Анатолий Модестович? — потревожила его официантка. — Который раз спрашиваю.
Он повернулся, потеряв из виду старушку.
— Извините, Леночка, засмотрелся.
— Красивая девушка? — Она улыбнулась.
— Напротив, бабушка.
— А какой вам интерес в бабушке?
— Смешная очень.
— Что будете кушать?
Его знали в ресторане, как знали всех «видных» людей города.
— Что повкуснее. Я ужасно голоден.
— Лангет?
— Можно и лангет, — согласился он. — И граммов двести коньячку.
— Вы же не пьете, Анатолий Модестович! — удивилась официантка.
— Не пьет знаете кто?
— Курица?
— Нет.
— А кто же еще?
— Филин, — серьезно сказал он. — Днем он спит, а ночью магазины закрыты.
— Вот уж точно! — смеясь, согласилась она. — Больше ничего?
— Закусочку какую-нибудь. И узнайте, не найдется ли для меня немного натурального кофе в зернах.
— Что вы, Анатолий Модестович! Мы варим кофе из пачек, с цикорием.
— В котле?
— Вообще-то в котле, но вам в кофейнике.
— Жаль, — сказал он.
Басовито, уверенно прогудел локомотив, дернулись вагоны, и Анатолий Модестович снова повернулся к окну посмотреть, успела ли старушка добежать до своего общего вагона. Она успела — копошилась в тамбуре за спиной проводника, пытаясь втиснуться с чемоданом-сундуком и корзиной в узкую дверь.
«Счастливого тебе пути, бабушка! — подумал Анатолий Модестович. — И чтобы все хорошо было у твоих детей».
ГЛАВА XIII
От кого-то слышал или где-то прочитал старый Антипов, что нет большей злости, чем злость на самого себя. И не то чтобы он не верил этому, сомневался в точности, а просто не думал как-то об этом, не приходилось, однако мысль эта задержалась в его памяти, осела там, как оседают многие другие мысли, которые, бывает, и не понадобятся никогда, а бывает, и пригодятся к случаю.
Эта пригодилась.
После долгих сомнений и колебаний и после отъезда зятя старый Антипов все-таки исполнил просьбу Данилова Прохора, написал в Верховный Совет письмо, в котором испрашивал разрешения Прохору вернуться на жительство в Ленинград, объяснил, что приходится ему дальним родственником со стороны жены, а поскольку Данилов Прохор человек уже преклонных лет и больной, готов принять его к себе в дом.
Скорее всего, сделал он это в надежде, что, если дочь с детьми уедет к мужу, Прохор как-никак скрасит его одиночество — живой человек, собеседник, но себя-то уверял, что поступил так единственно из жалости и сострадания. В ожидании ответа — Захар Михалыч с полным основанием полагал, что ответ будет положительный, — он и комнату наверху приготовил, оборудовал ее для жилья.
И вот спустя два месяца пришел ответ.
Оказалось, не зря сомневался старый Антипов. Не возводил, оказалось, на Прохора напраслину, когда думал о нем, что он — враг. Из ответа он узнал, что Данилов Прохор еще трижды был судим после отбытия первого срока за тяжкие преступления, в том числе — во время войны — за дезертирство.
— Сукин сын, прохвост! — возмущался Захар Михалыч, злясь на себя, на свою пусть крохотную, но надежду, что Прохор доживет оставшиеся дни человеком. — Нюни распустил, поверил!..
Говорил он это вслух, и Клавдия Захаровна, догадавшись, в чем дело, спросила:
— Не разрешили?
— Не разрешили! Грабитель он и дезертир к тому же! И меня осрамил! А так и надо мне, так и надо!.. — Он снова взял бумагу, хотел скомкать ее и бросить в печку, но вдруг взгляд задержался на слове «скончался», и он стал читать дальше.
А дальше из Верховного Совета сообщали, что Прохор Данилов скончался в больнице около месяца тому назад.
— Умер, — сказал старый Антипов.
— Он? — переспросила Клавдия Захаровна.
— Кто же еще! — на минутку к нему вновь явилась жалость. — Жил не по-людски и умер одиноким зверем, — сказал с раздражением.