Утром Анджеле было немного не по себе, но несчастной она себя не ощущала. Особенно живо запомнилась ей внешность Гордона Спелла. Она вспоминала его худые, плоские пальцы, его прилизанные волосы и запавший глаз. Как она теперь, после всего, что было, сможет с ним общаться? Как сложатся ее отношения с мисс Айвигейл? Ведь та, насколько Анджела помнила, выходя из ресторана, налетела на стол и, падая, опрокинула тарелки с супом и бутылку вина. Когда Анджела попыталась помочь ей встать, мисс Айвигейл грубо выругалась. И вместе с тем все эти смутные воспоминания всерьез Анджелу не волновали — не то что прыщи на лице или воспаленные из-за контактных линз глаза. Хотя в то утро ей и в самом деле было не по себе, ей все время хотелось улыбаться. Хотелось написать родителям в Эксетер, что решение перейти из немецкой виноторговой фирмы в К. С. & Е. оказалось абсолютно правильным. Хотелось написать им, что сделать это надо было давным-давно, потому что в К. С. & Е. замечательная обстановка, и потом «живешь-то один раз». Хотелось рассказать про Гордона Спелла, который, когда они ехали в такси, сказал ей, что, кажется, в нее влюбился. Она, понятно, ему не поверила.
Анджела выпила полчашки растворимого кофе и села в 37-й автобус. Всю дорогу, сидя внизу, рядом с каким-то индусом, она думала о Гордоне Спелле. Когда она ехала в метро до Эрлз-Корт, она опять о нем думала, да и потом, когда перешла на линию Пикадилли, продолжала о нем думать. Между станциями Эрлз- Корт и Грин-парк она сидела с закрытыми глазами, что, впрочем, бывало с ней и раньше, и представляла себе, будто они вдвоем сидят в каком-то неизвестном месте, и она гладит его по лицу и утешает, потому что у него запавший глаз. Выйдя из метро, она пошла по Беркли-стрит мимо автосалона «Рутс-Груп» и туристической компании «Тос Кук», свернула на Лэнсдаун-Роу, вдоль которой тянулись магазинчики для кошек и собак, магазин игральных карт и многочисленные кафе, миновала «Герб» — паб, принадлежавший К. С. & Е. Утро было холодное, но она с удовольствием вдыхала полной грудью ледяной ноябрьский воздух. По тротуарам вразвалочку ходили голуби, на стоянку въезжали машины, в конторы спешили свежевыбритые, подтянутые мужчины — быть может, те самые, с кем она провела в «Гербе» вчерашний вечер. Томми Блайта, подумалось ей, она узнает вряд ли, ни за что не узнает человека по имени Дилл, да и мистера Гемпа, пожалуй, тоже. Обгонявшие ее девушки в замшевых сапогах при дневном свете тоже выглядели совсем иначе. Какая же я дура, сказала себе Анджела, выходя на Карлос-Плейс: скорее всего, он говорит то же самое десяткам женщин.
Мужчин в жизни Анджелы было немного. В двенадцать лет она влюбилась в юношу из газетного киоска. Он был старше ее года на два, на три и понравился ей потому, что всегда охотно с ней разговаривал и приветливо улыбался. В четырнадцать она влюбилась без памяти в американского актера Дона Амичи, которого видела по телевизору в каком-то старом фильме. Несколько недель Анджела только о нем и думала и, лежа в постели, мечтала, как они будут жить в коттедже на вершине скалы в Калифорнии. Она представляла себе, как он берет ее за руку — точно так же, как актрису в фильме, — и они бегут по пляжу в море. Представляла, как ясным солнечным утром они вместе завтракают на балконе. Но потом она вдруг сообразила, что сейчас Дону Амичи, наверно, уже шестьдесят, а то и все семьдесят.
Когда Анджела переехала в Лондон, сослуживец из виноторговой фирмы одно время изредка приглашал ее по вечерам на чашку кофе — точно так же, как накануне Гордон Спелл пригласил ее с ним выпить. Но с Гордоном Спеллом его было не сравнить: тот был ничтожеством, мелким служащим, к тому же, как показалось Анджеле после третьей встречи, не вполне вменяемым. Однажды в понедельник он не вышел на работу — и больше не появлялся.