— Не понимаю, — сказал Лердмен, — и что это ты школу никак забыть не можешь.
— Давай-ка перед твоим уходом выпьем, как люди. Налей нам по большой, — крикнул Боланд бармену — тот стоял в дальнем конце стойки и слушал анекдот, который ему рассказывал мужчина в габардиновом пальто.
— Нет, право… — начал было опять отказываться Лердмен. — Право же…
— Будет тебе. Нам с тобой виски сейчас очень не повредит.
Лердмен наглухо застегнул свою черную куртку и натянул черные кожаные перчатки, а затем медленно, высвобождая палец за пальцем, стянул одну перчатку с руки. Наверно, подумал Боланд, решил: уважу рогоносца ради любимой женщины.
— Вот увидишь, тебя сразу отпустит, — сказал Боланд. — Дело ведь волнительное. Удачи тебе.
Они выпили. У Лердмена после всего сказанного вид был какой-то потерянный. В своей наглухо застегнутой черной куртке он смахивает на священника, подумал Боланд. Он попробовал представить себе их за границей: сидят рядышком во французском ресторане и Лердмен придирчиво косится на тарелку с едой. Насчет «сногсшибательного» чувства юмора она, пожалуй, несколько погорячилась.
— Про школу я вспомнил только потому, что и это тоже нас с тобой объединяет, — сказал Боланд.
— Кстати, я там сейчас член попечительского совета.
— Иди ты!
— Вот почему я сказал, что, очень возможно, мы отдадим туда детей.
— Надо же, как удачно!
— Я и сам доволен. Доволен, что позвали.
— Еще бы! Любой на твоем месте был бы доволен.
Дурак, а себе на уме, подумал Боланд. Историю с Рошем и Мазуриком-Смитом обошел молчанием. Все они в Дублине себе на уме. Себя в обиду не дадут!
— Значит, не помнишь?
— Что именно?
— Про унитаз.
— Послушай, Боланд…
— Ты что, обиделся? Прости, я не хотел.
— Да нет, нисколько я не обиделся. Просто не понимаю, чего ты на этом застрял…
— Давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Если честно, я уже немного тороплюсь.
Он вновь натянул вторую перчатку, пробежал пальцами по пуговицам своей гладкой черной куртки — все ли застегнуты. Затем снова стащил с руки перчатку — вероятно, вспомнил, что без рукопожатия не обойтись.
— Спасибо за все, — сказал он.
Уже во второй раз Боланд, к своему удивлению, почувствовал, что не в состоянии оставаться один. Может, дело в виски? Сначала ведь он долго ехал на машине, а потом пил на пустой желудок — позавтракать, как всегда, было нечем, в доме даже куска хлеба и того не было. «Я спущусь и сделаю тебе яичницу с беконом, — обещала она ему накануне вечером. — Надо же что-то съесть перед дорогой».
— Ты сказал, что собираешься определить туда своих детей, — неожиданно для самого себя сказал он. — Ты что, имеешь в виду ваших с Аннабеллой детей?
Лердмен посмотрел на него так, будто он спятил. Его узкий, похожий на щель рот раскрылся в изумлении. Было непонятно, пытается он улыбнуться или у него тик.
— А каких же еще? — Лердмен, не переставая удивляться, покачал головой. Он протянул Боланду руку, но тот ее не пожал.
— Я думал, ты имеешь в виду каких-то других детей, — сказал он.
— Не понимаю, о чем ты?
— У нее не может быть детей, Лердмен.
— Послушай…
— И это медицинский факт. Эта несчастная женщина не способна испытать радости материнства.
— Ты перепил. Пьешь одну за другой. Потому и от школьных воспоминаний никак отвлечься не можешь. Аннабелла меня об этом предупреждала…
— А она, случайно, тебя не предупреждала, что навяжет тебе своих кошек? Не говорила, что не может родить? Что со скуки приходит иногда в такое бешенство, что лучше держаться от нее подальше? Поверь, Лердмен, я знаю, что говорю.
— А про тебя она говорила, что не проходит и дня, чтобы ты не напился. Что из-за этого тебя даже на скачки не пускают.
— Я не играю на скачках, Лердмен, и без повода вроде сегодняшнего практически не пью. Во всяком случае, гораздо меньше, чем наша общая подруга, уверяю тебя.
— В том, что у Аннабеллы нет детей, виноват ты. Впрочем, она ни в чем тебя не винит — ей просто тебя жалко.