Ибо маркиз в черном шелковом интерьере своей кареты ублажался некоторыми моментами, упоительно щекотавшими его самолюбие. Во-первых, он вез вести о новом назначении на пост Придворного Поэта, приближенного к особе императора, и он предвкушал, как с его помощью разворошит завистливый улей писателей и поэтов по всей стране. Во-вторых, он устроил переезд двора из Мадрида в Вальядолид – политический ход такой дерзости, что даже ночами из-за него не спал. И теперь, когда его усилия увенчались успехом и высшая знать спешно упаковывала вещи, а младшие придворные чины суетились и метались, чтобы сохранить свои должности, которые могли затеряться в пыльных милях между Мадридом и Вальядолидом, маркиз торговал своим влиянием и увеличивал свою власть, сообщая эти новости наиболее выгодным способом в каждом случае.
Маркиз, кроме того, ощущал на языке пряный вкус от приближающейся встречи с одной из красивейших женщин среди его знакомых – с герцогиней. У маркиза имелась веская причина нацелиться на нее, и его рассудок взвешивал все «за» и «против». Герцогиня содержала влиятельную Академию писателей и поэтов, которые, очень и очень вероятно, жаждут положения и влияния при дворе. Без сомнения, они уже все внесли изменения в свои карты влияний, включив старую и новую столицы и промежуточный тихий мир дома герцогини. Маркиз намеревался укрепить свое влияние на молодого императора потоком пышных и искусных восхвалений – история в популярном духе, полагал он, написанная так, чтобы лестью подтолкнуть императора стать лучше, а уж тут сгодится что угодно. Бог свидетель, мальчик непробиваем, как статуя. И пока полировка родословной и облагораживание крови будут заполнять страницы, имеет смысл разукрасить и самого себя добродетелями всех цветов радуги. Как-никак он же validos, королевский фаворит. Маркиз уже нанял немало писателей и дал им ряд поручений для содействия своим политическим целям. Он устроит так, что, повернув монету с профилем императора, на обратной стороне увидят дерзновенный загребущий лик Дениа.
Герцогиня, безусловно, входила в число тех, чье влияние могло воздействовать на двор, хотя маркиз уже инстинктивно знал, что у нее нет намерения покуситься на власть. Еще корыто, у которого я наемся, подумал он. Такова уж моя натура, недаром кормилице не удавалось оторвать меня от сосков, и я всегда хватал все обеими руками.
Герцогиня хранит себя настоящую. Но для чего? «Добрые люди, – сообщил он внутренности кареты, инстинктивно приписывая лицемерие этому определению, – восхищаются ею». Она любима своими слугами, родными, друзьями. Так почему мы никогда не видим ее при дворе? И почему она остается вдовой? Ведь после смерти ее мужа прошло уже несколько лет. Срок слишком долгий, если только не предаваться умерщвлению плоти. А согласно всем сведениям, она все так же красива. И отнюдь не отшельница. Ее Академия знаменита. Она и сама пишет, а также следит, чтобы ее сады оставались прекраснее некуда.
Следовательно, она сама не желает, чтобы ее принимали при дворе. Не желает, чтобы ее принимал император. И много лет покойный император ее не принимал. Да и неудивительно – возможно, он примеривал ее в очередные супруги, но, учитывая его отвращение к женщинам, кроме как к способу произведения на свет наследников, а также злополучное воздействие, которое он оказывал на своих жен, она благоразумно предпочла избежать этой участи. Но не исключена и иная причина. Ведь новый император уже сманеврирован в прочный брак. А раз так, я открою причину, решил Дениа.
Как можно будет ее смаковать, думал он, мою новую столицу, воющую от воинственных претензий и умиротворительных прошений всех этих поэтов. «Поручите мне, – умоляет один, – написать хвалебную эпиграмму для вас». «Поручите мне, – говорит другой, – написать эпическую поэму о вашей доблести». «Поручите мне, – говорит еще один, – написать вашу эпитафию, когда вы преставитесь, и, ну да, и заодно надгробные речи для членов вашей семьи». Я могу обрести по поэту для каждой моей руки и ноги и для каждого из моих пяти чувств, подумал маркиз, и у любого нужных слов и фраз окажется в избытке. Он громко засмеялся внутри своей кареты.
И тут ему вспомнилось то имя.