– Вы неизменно прекрасны, – прожурчал он и шершаво погладил ее руку. Это бесстрастное прикосновение показалось ей странным. Она улыбнулась и отняла пальцы.
– Добро пожаловать, ваша светлость, – начала она, отходя к одному из диванов, – комната для вас приготовлена. Возможно…
– Государственное дело – вот причина моего визита, – перебил он. – Вы должны извинить меня, если мои манеры принесены в жертву неотложности.
Избавив себя от необходимости соблюдать деликатность, он раскинулся на диване и посмотрел на герцогиню с улыбчатым благодушием.
Герцогиня все еще стояла, поражаясь его неучтивости. Затем грациозно села напротив и присоединилась к нему в молчании, которое сначала было вежливым, а затем превратилось в поединок характеров. Благодушный взгляд маркиза ни на секунду не отрывался от ее лица. И с каждой секундой выражение этого взгляда из попытки обрести общий язык все больше превращалось в надменную усмешку завоевателя. Однако герцогиня, окруженная лучшими умами всех веков в переплетах бережно хранимых книг, и статуями, и античными статуэтками, выдерживала его взгляд с невозмутимостью, готовой позаботиться обо всех его нуждах. То есть если это были нужды человека благородного.
Маркиз, подчеркнув, что его молчание было издевкой над учтивостью, прищелкнул языком, звук крайне неуместный среди этой утонченности.
Герцогиня осведомилась:
– Вы не желали бы подкрепиться после пути, или…
И снова он ее перебил:
– Ваши сады, пожалуй, лучшие во всей Испании. (Слово «пожалуй» он произнес с неподдельным взвешиванием их достоинств). Я возьму их за образец для моего дворца.
Она поняла, что он нарочно сказал «дворец», чтобы напомнить про свое возвышение.
Внезапно он вскочил и принялся мерить гостиную шагами. Она без малейшего юмора отметила, что его внушительный обхват обеспечивает надежный баланс широко шагающим ногам.
– А эта комната… – он снова прищелкнул языком, – хранит невинную чистоту высокого ума.
Он уставил на нее обсидиановые глаза. Коварные. Герцогиня, гордившаяся интуицией, которая одарила комнату ее изысканной прелестью, посмотрела вокруг и, чтобы почерпнуть новые силы, улыбнулась глубине света и благородному обществу статуй.
– Мой муж, – сказала она голосом даже более ровным, чем она надеялась, – собрал много прекрасных произведений искусства.
– Ваш муж, – сказал маркиз и умолк, глядя на статуэтку юного Диониса. Она поняла, что маркиз играет с формальностями светской беседы. Безапелляционные утверждения, внезапные паузы. Быть может, подумала она, он подбирает слова, которые причинят наибольший вред или же сложатся в наилучшую лесть. Его аморальность, знала она, делает его равно способным и на то, и на другое.
Внезапно он поглядел на нее, будто отгадав, что безупречная любезность прячет совсем другие ее мысли.
– Ваш муж, – сказал он, – сделал для империи очень много. – Он внезапно опустился на диван. – Вся эта добыча – лишь самое малое вознаграждение за его службу.
Ошеломленная таким предположением герцогиня скачала поспешно:
– Он был непричастен к грабежам. Подобное было запрещено императором. Все, что вы тут видите, принадлежало моему мужу законно.
Маркиз улыбнулся, словно снисходительно извиняя порок.
– Он был человеком чести, – сказал он, будто такое упоминание о его благородстве снимало грех с сомнительного способа коллекционировать предметы искусства. – Почему судьба предназначила ему раннюю могилу… – Он опять взглянул на нее. – Его кончина… когда она произошла? – продолжал он, поворачивая нож в ее ране.
Она вздрогнула.
– Почему вы спрашиваете?
Маркиз не ответил, обводя взглядом статуи.
– Империя, – ее зубы впились в это слово, – уже его забыла.
Маркиз улыбнулся, отнюдь не обаятельно.
– Империя не питает уважения к своим слугам. – Саркастический взгляд парализовал ее. – Герои, дипломаты, богачи, интриганы, сладострастники – вот их империя почитает. – Он снова прищелкнул языком. – Но как империя может сознаться в этом? Ей присуща политика бахвальства. Но способность чувствовать? Разве это возможно? – Он повернул голову, словно отметая ее чувства, как заблуждения неофита. – У империи есть земли, титулы, сундуки с золотом, завоевания, армии, правительство. Но отнюдь не сердце, совесть, сострадание. – Его глаза вновь обратились на нее – язвящие, беспощадные, растленные. – Остается надеяться, что ваш муж умер в согласии со своим кодексом чести. Вот за это его могут помнить.