– Несколько необычно, что представитель противозаконной профессии столь озабочен точностью фактов, касающихся его тайных методов.
– Это профессия, освященная временем, и если уж ее описывают, она не должна представать в искаженном виде.
Как вы догадываетесь, их пикировка облегчала перетаскивание вещей в повозку, в которую, когда она была полностью загружена, они оба забрались.
Хотя поездка их началась с ворчания, своеобразная поэтичность обряда посвящения старика в рыцари, а также спокойное равнодушие глубокой ночи вокруг все больше утишали их досаду. Даже злость Педро, на чью долю выпали и худшие ушибы, и худшие унижения. И вот, еще задолго до конца их поездки, они остановили повозку, откупорили новую бутылку и с благодушной беззаботностью принялись обсуждать звезды, которые так уверенно мерцали в вышине над ними, и перебирать подробности этого вечера. И под воздействием напитка недавно пережитое изменилось в пересказе, а боль и унижения внезапно стали удивительно смешными.
Так закруглим же этот вечер, пока его знакомые толкуют о том, как сильно старик успел их поразить, и в заключение данной главы величают его в полном соответствии с рыцарским кодексом титулом «Старый Рыцарь».
Чтение ролей
Вот так судьбоносные божества приготовились через посредство нового двора разделывать на кусочки чувства Сервантеса, как ему предстояло вскоре узнать. А пока он колебался на крыльце таверны «Лепанто» со свитками эпизодов своего комического романа под мышкой, написанными точно роли в пьесе. Он хотел, чтобы его собутыльники почитали роли нового эпизода, обеспечив веселый вечерок для завсегдатаев, а ему подтвердили жизнеспособность его персонажей, которой он добивался. Но ему было уютно под открытым небом. Внутри ждала неуемная болтовня завсегдатаев. Здесь, на крыльце, в остывании жгучей дневной жары и благоухании каких-то непотревоженных деревьев в цвету, он думал, что тишина – это достижение, превосходящее все книги, деньги и славу христианского мира.
Бессонница и лихорадка царили в Сервантесе, как оголтелые монархи. Он жил по ночам не только ради того, чтобы писать, но потому, что ночные часы словно бы резонировали в некой вселенной тонко отзывающейся глубины.
Ночь тихо погрузилась во владения, где правили несколько мерцающих аванпостов: звезды и он сам. Его часто ввергало в изумление, что, будучи свидетелем, он тем самым будто становился божеством, пусть и временным, неквалифицированным. Предаваясь этим мыслям перед дверью таверны, он спросил себя, а почему, будучи вскормлен Богом для Его цели, он все-таки вынужден писать комедию, и из-под его пера появляются грубые шутки, каламбуры и жаргонизмы фермеров и торговцев? Почему его перо запечатлевает ироничности, подмечаемые крестьянами? Ответ, возможно, заключался в том, что Бог обитает во всем простом. Его менторша, грубая и умелая муза, выбрала ему в товарищи, в собеседники и в друзья людей совсем не похожих на изощренно искушенных персонажей двора.
Он вошел в таверну. Низкий потолок в копоти горящих свечей нависал еще ниже над головами завсегдатаев густой бахромой сажи. Нестройный гул приветствий из-за столов. Все тут его знали. Собрание в основном пестрело представителями убойных профессий, так как поблизости располагалась скотобойня. Сервантес окрестил их «регулярниками», потому что, подобно солдатам регулярных армий, они всегда держались вместе, громогласно шутили, и их окутывала легкая тревожная атмосфера запретов их профессии. Сервантес роздал роли, и регулярники принялись изображать Кихота и его злополучного оруженосца.
В таверне проводил время и новый посетитель, франтовски одетый господин, купец, щеголяющий новенькой шпагой и уже по горло заряженный пьяной задиристостью из-за сорвавшейся выгодной сделки. Он сардонически улыбнулся, глядя, как Сервантес начал раздавать свитки, а затем грубо отмахнулся от дружески протянутой ему роли. И потребовал еще вина. Хозяин принес новую флягу и весело сказал купцу, что «зря вы не взяли роли, ведь все-таки лучше играть роль в занудной пьесе, чем быть ее зрителем».