И вот так купец стал Рыцарем Стола.
Хозяин таверны
Довольно скоро после этой беседы купца и Старого Рыцаря в таверну вошел Сервантес и обнаружил ее хозяина не на его обычном месте, но за столиком. Он громко распевал и большими глотками пил из бутылки с горячительным напитком. Сервантес удивленно спросил его, почему он чувствует себя настолько несчастным. Хозяин таверны, обычно личность веселая и благодушная, сумел только посмотреть на Сервантеса в великом огорчении и безутешно покачать головой. Сервантес продолжал настаивать, чтобы он открыл причины своей печали, ведь хозяин питейного заведения, напивающийся, будто человек, лишившийся любимой собаки, – зрелище очень и очень вредное для его доходов.
– Ну-у… – сказал хозяин таверны и тяжко вздохнул, – мои доходы очень пострадали от возмутительнейшей природы недавних событий.
– В каком смысле? – спросил Сервантес.
– И, – продолжал хозяин таверны, – ответственным за мою беду я вынужден считать вас, так как не могу возложить ответственность на сумасшедшего старика, а вы тут замешаны не меньше этого старого сумасшедшего.
Сервантес ухватил бутылку, из которой пил хозяин таверны, и категорически сказал:
– Если ты отхлебнешь еще хоть немножко этого гнусного пойла, то за неделю сойдешь с ума, а до истечения второй – испустишь дух.
– Истинная правда, – сказал хозяин таверны, – что спиртное творит наилучшую радость и наихудшую печаль.
– А теперь объясни мне, – сказал Сервантес, – что произошло?
– Может, вина и не ваша, – сказал хозяин таверны, – но в результате затеянного вами вчера легкомысленного веселья моя таверна превратилась в святилище, а давно установленный факт остается фактом: для того, чтобы нализываться спиртным, и для того, чтобы молиться Богу Господу нашему, существуют разные здания.
– Сколько ты отсюда выдул? – спросил Сервантес, поднимая бутылку.
Хозяин таверны посерьезнел.
– Послушайте, – сказал он, – купец, который оглоушил себя вчера вечером, с тех пор очнулся, и над ним помолился ваш друг, сумасшедший старик, который потом нарек его Рыцарем Стола. А теперь так называемый Рыцарь Стола, – продолжал хозяин таверны, приходя во все больший раж, – объявил, что не может отказаться от своего распростертого положения на одном из моих лучших дубовых столов из-за видения архангела Михаила у Небесных Врат. А старик, еще больше помешавшись от такого количества молитв, объявил тогда, что теперь моя самая большая зала – святилище, и что те из нас, кто готов отстегнуть подаяние и посетить Рыцаря Стола, могут сделать это в любой час.
– Значит, все твои посетители там? – спросил Сервантес.
– Еще как! Вся их свора, и за самое коротенькое время они уже выглядят такими обалделыми и опупелыми, какими становились не раньше, чем через час, когда распивали в моем заведении. А это, – сказал хозяин таверны, вставая, и завопил в общем направлении оплакиваемой залы, – мое парадное помещение для празднований, и только Богу известно, сколько отличных похорон и свадеб мы в нем устраивали.
Он опять сел, вновь безутешен. Краткая вспышка гнева угасла.
– В этой зале, – сказал он, – самый лучший очаг на всю округу.
Сервантес попытался утешить его, указав, что все, наверное, не так скверно, как кажется, ведь это же честь, что таверну сочли святилищем.
– А! – сказал ее хозяин. – Вы забываете, что Бог на выпивку смотрит не как я.
– Всякая чрезмерность уже грех, – сказал Сервантес. – Но я не сомневаюсь, что твои клиенты, когда вдосталь насмотрятся на видения и наслушаются о них, возжаждут обсудить это дело за кружкой среди друзей.
Его слова послужили сигналом – дверь залы отворилась, и, переговариваясь тихо и взволнованно, вошла порядочная толпа завсегдатаев.
Сервантес сказал хозяину таверны:
– Позволь мне обсудить вопрос о подаяниях с Рыцарем Стола. Возможно, найдется здравое и выгодное решение.
Сервантес оставил хозяина таверны, который с сомнением озирал клиентов, и вошел в парадную залу.
Сервантес увидел, что новоокрещенный Рыцарь Стола лежит на спине, у его ног и головы горят свечи, а он держит свою шпагу и смотрит в потолок. Сервантес только успел войти, как Рыцарь Стола сказал:
– Наконец-то ты пришел! Ведь со времени нашей встречи и моего вознесения в царствие Бога миновал век.