В карете герцогиня испытала безмолвный приступ горя, такой теперь привычный, хотя и усугубленный глубоким стыдом. Будто она взяла свое сердце и швырнула его в грязь. Что она наделала? И какую боль причинила, подстегиваемая мелочным предположением и искусными кознями Онгоры? Она сама понудила себя на подобную жестокость? Ее страдания, ее утрата не должны пробудить в ней звериность, заставить предать благородство. А, да, вот оно, неумолимое противоречие. Страдать так благородно и тем не менее стать орудием пытки для кого-то другого? Почему ее могли использовать? Из-за ее горькой ожесточенности. Дениа докопался до нее с такой легкостью, будто перевернул камешек. А Онгора? Несомненно, он тоже обнаружил в ней это, подумала она свирепо. А затем сыграл на ее склонностях с помощью красивого набора фальшивых эстетических идеалов. Защита Золотого Века империи, ха! Вздор и ничего больше. Его хитрости хватит на дюжину змей. И как же ею проманипулировали! Прослышал ли он о позорной встрече с Сервантесом? И если да, как он себя облизывает, ублаготворенный успехом своих планов. А ее унижение? Да, мысль запоздала, но с оттенком истинности. Это входило в его замысел, поняла она: если она проникнет в его интригу, то неизбежно обнаружит и собственное унижение.
И вот тут в карете она сломалась и разрыдалась.
Роблс также остался в раздвоенности. Что-то в словах герцогини ощутимо сопоставило его деловые принципы и боль, причиненную его друзьям.
Еще одно письмо
Обаяние Онгоры было личиной звериности его натуры, и порой, к его тайному удовольствию, он менял эти маски, точно лица Януса. Но звериность завладела его красивыми чертами, когда на следующее утро он получил письмо от герцогини. Оно было кратким, вежливым и даже указывало на некоторое уважение к его положению и талантам. Но оно было казнью. Обнаружив его манипуляции и бесчестность с предисловием, она убирала его из Академии и закрывала доступ в свое общество. Тон был поразителен простотой и прямолинейностью. Не было и намека на возможность объяснения или прощения. Он был изгнан.
Онгора проклял себя за то, что не проводил недавнее время вокруг нее чаще. Он мог бы помешать ей обнаружить слишком много; мог бы стать настолько дорогим ее сердцу, что простого выговора за эту последнюю стратагему оказалось бы достаточно. Но им уже овладевал тик ненависти, жаркая кровь в узкой жилке застучала у него в виске, и он оскалил зубы при мысли, что, позволь она ему поиметь ее, так до подобного не дошло бы. В конце-то концов, она же не девственница! Так какую такую драгоценность она оберегает? Значит, она сама виновата, что ею так манипулировали и так ее унизили. Раз она ему отказала, так пусть страдает.
Но суть теперь заключалась не в этом. Для нее изгнать его было просто высокопарным жестом. Но его обрекало на гибель. Разве что он будет преследовать свои честолюбивые цели с еще большей настойчивостью, расширит их. Если она заключит дружбу с Сервантесом, тогда пусть разделит и его падение. Изгнав, думал он, она тем самым освободит меня от своей пресмыкающейся оравы бесцветных версификаторов и от невыносимых обязанностей льстить и благодарить, которые приходится выполнять, имея дело с аристократами. Нет, лучше всего продолжать и превратить ее отказ ему в преимущество, во что-то, о чем она в один прекрасный день горько пожалеет.
Его план был прост. Он купит все сервантовские эпизоды, перекроит их, закажет печатнику в Мадриде издать их одним томом. Включено будет и его предисловие, причем он его перефразирует так, что весь том будет представлен сатирой на Сервантеса. Вне всяких сомнений, книга будет иметь большой успех, и по сравнению с ней историйки о Дон Кихоте покажутся пустым бумагомаранием. В его голове роились и другие планы. Для мести есть много путей. Дни длинны. И времени хватит для них для всех.