Герцогиня улыбнулась.
– Напротив, – сказала она, – стыдиться должно мне. Я хотя бы выйду, чтобы поздороваться с ним.
Педро первым выскочил из кареты и остановился, чтобы помочь ей, однако кучер занял более удобную позицию и оттеснил его. По какой-то причине Педро вместо того, чтобы сразу броситься в дом со своей вестью, задержался, глядя, как она выходит из кареты. Она протянула руку кучеру, одновременно чуть приподняв юбки. Ее взгляд обратился на него, ничего не выражая. Он повернулся и поспешил в дом.
Первым из дома появился не Сервантес, а его домашние, любопытствуя посмотреть на такую высокородную даму в бедном квартале, и столпились у входа во двор. Через какое-то время вышел Сервантес, сказал им несколько слов и направился к герцогине. Она смотрела, оценивая его по-новому. Высокий мужчина с выправкой солдата. Стоит мне посмотреть на мужчину, подумала она, и я сравниваю его с моим мужем. Или, вернее, на мужчину, чьи достоинство и манера держаться напоминают его благородно-энергичную осанку. Когда он стоял, вспоминала она мужа, то главенствовал. Верхом ли на боевом коне, меряя шагами ступенчатую протяженность сада в их библиотеке, или вступая на низкую ограду парка и поднимая меня к себе. Что-то от грации мужчины, продолжала она, чья жизнь была действием.
Сервантес встал перед ней, уже наклонив голову. Герцогиня предполагала, что это будет момент величайшего стыда для нее. Однако почувствовала, что ее сердце переполняет нарастающая радость. Почему? Она совлекает покрывала, мелькнула у нее мысль. Какое ироничное объяснение. И почему это чувство так ее опьяняет? Теперь ее объял трепет.
– Я приехала сказать вам кое-что, – произнесла она странным голосом.
– Ваша светлость, – сказал он негромко, – не могли бы мы вести разговор в вашей карете? Любопытство моей семьи – а вскоре, вероятно, и всей округи – довольно весомо. Как будто тебе в рот смотрят голодные, пока ты ешь.
Педро присоединился к зрителям во дворе и объяснял им, что никогда еще не видел кружев такого качества, как у нее.
– Но я ведь только что из нее вышла, – сказала герцогиня, заметив, что произнесла эти слова совсем по-детски.
Сервантес принял командование на себя. Его руки помогли ей войти в карету, а затем он сел напротив нее. Герцогиня глубоко вздохнула и посмотрела на него.
– Я получила ваше письмо, – сказала она, и это было почти лишним. Ведь она глядела на картину. И могла вступить в нее и постигнуть этого таинственного солдата, этого человека оружия, флагов, гусиных перьев… Кончики пальцев у него были в чернилах. Возможно, это тронуло ее сильнее всего остального. Она вспомнила, как ее муж садился за стол со следами чертежного угля на руках. Но это же был не ее муж. И она здесь, чтобы искупить свою вину. Однако разве это исключает возможность протянуть палец, коснуться его рта и сказать: «Взгляни, мир здесь, и из мыльного пузыря нашего внимания мы его не тревожим. Он спит, как редкая жемчужина, и пробуждается, когда мы носим его для радости или чтобы показать, что значит красота…»
– Ваш визит побуждает меня верить, – сказал он, зная, как хрупко ее состояние, – что мы можем начать сначала, как друзья.
– Я думала, увидеть вас мне будет трудно, – сказала она вполголоса, – но сейчас я нахожу, что это куда сложнее, чем всего лишь трудно.
– Ваша светлость?
Она покачала головой.
– Но с другой стороны, это много легче, чем труднее. – Она посмотрела на него прямо и открыто. – Я вновь обрела свою жизнь.
– Я рад, ваша светлость, – сказал он, сразу же поняв, что она вырвалась из насильственной темницы, в которой томилась так долго.
Она судорожно вздохнула, беря себя в руки, чтобы приступить к делу.
– Я видела Роблса, и сатира будет изъята из обращения. Предисловие было написано не мной.
Он медленно понимающе кивнул.
– Зависть, которая манипулировала мной, будет обезврежена и больше вас не потревожит, – продолжала она. – Пребывая… – она помолчала, – не в себе много месяцев, я послужила орудием низкой интриги. Теперь это позади. И, чтобы возместить все несправедливости, какие я допустила относительно вас, я оплачу Роблсу печатание вашей книги.
– В этом нет необходимости… – начал Сервантес.