– Это кампании моего мужа, – сказала она негромко, кивнув на карты. – Он водил свои войска далеко на север, в Нидерланды. – Она посмотрела на него прямо и открыто. – Вы должны понять, что вдохновение нашей (пауза, исполненная неудержимой смелости) дружбы воскресило всю мою боль.
– Признаки жизни, – сразу же сказал он тихим голосом.
– Да, – сказала она, и ее глаза стали еще больше, – так что вы не должны думать, будто я призвала вас, только чтобы говорить о моем муже. – Эти слова рассеяли его сомнение, прежде чем оно успело у него возникнуть.
Ее рука взяла его руку движением, которое останется с ним навсегда, сжала его палец и повела по пути войска на север по потрескивающему пергаменту.
– Он был великим полководцем, – сказал он.
Она перестала двигать его рукой и поглядела на него. Ее красота высветилась, пока она медленно вбирала в себя его изборожденное доброе лицо.
– Я любила его как моего мужа. Благодаря вам я могу любить его как солдата. Пусть даже, когда мы с ним познакомились, я ездила верхом и стреляла лучше, чем он. – Она встала (комнату начали заполнять воспоминания), подошла к шкафчику, вернувшись с вином для них обоих. – Он был так полон жизни, что я не могла не бросить ему вызов. После дня верховой езды он пожаловался, что в состязании со мной седло натерло его больше, чем за неделю похода, а после того как я побила его, стреляя в саду по тарелкам, он признал себя моим пленником, трофеем моей кампании. Я назначила ему выкуп: жениться на мне. – Она встала сбоку от него. – Не надо, чтобы эти воспоминания причиняли вам боль.
Чувствуя, будто обо всех его эмоциях докладывает опытный дворецкий, не успевают они возникнуть, он сказал:
– В нашем терсио служила женщина, выдававшая себя за мужчину. Ее не разоблачили за все время кампании дона Хуана против турок. Одно время она была под моей командой. – Он отозвался на ее веселую усмешку. – Жилистая, как многие мальчишки в лагере, волосы жгуче-рыжие, а характер еще более жгучий, и все знали, что связываться с ней опасно.
– Так как же ее разоблачили?
– В лагерных забавах, когда ее принялись щекотать, она начала задыхаться, смеялась истерически и этим себя выдала.
– Очень убедительная улика.
– О да, хотя поговаривали, что своим разоблачением она была больше обязана любовнику, чем своим чувствительным ребрам.
Наступило молчание, потому что слово «любовник» застало их обоих врасплох, и они посмотрели друг на друга очень откровенно.
– Сеньор Сервантес, – сказала она таким нежным голосом, на какой только была способна, – заставлять меня смеяться – еще один засчитываемый вам грех.
– Ну, тогда мне следует сделать вас грустной, насколько возможно, – сказал он, а его сердце комком поднялось в горле. – Я прочту вам эпизод из моей книги, и вы будете плакать неделю.
Она улыбнулась и пристально посмотрела на него.
– Слезы и смех у нас уже есть. Спор, причиненные страдания мы уже оставили позади. Так что теперь остается любовникам, чтобы показать свою страсть?
Хотя тон был легким, сердце у нее в груди бешено колотилось.
– Я не осмелюсь произнести это, – сказал он с глубокой искренностью.
– В таком случае, – сказала она с женским торжеством, – как мастер действия вы должны это сделать.
Чувствительность и впечатлительность читателя на протяжении этой книги получили более чем достаточно пищи, а потому позволим интимности новых любовников сохранить неприкосновенность. А если вы сочтете такую перебивку слишком внезапной, почерпните утешение в максиме, что в случае, когда воображение и опыт путешествуют бок о бок, воображение – король. Остается только вкратце изложить их разговор несколько часов спустя, когда на них, все еще сплетенных в объятии, начал стремительно надвигаться рассвет.
Он проснулся, потому что в комнате стало зябко, а их любовный жар тоже уже остыл. Сердце у него ныло, он не знал почему и потер грудь, ища облегчения. Обычный приступ боли в его поврежденной руке по какой-то причине не начался. Но это были лишь тлеющие нежданности в сравнении с преисполнившим его ощущением чуда. Ее рядом с ним не было, но едва он это обнаружил, как она вошла с тазиком и полотенцем, помогла ему умыть лицо и дала пожевать мяты. Малые дивности, потому что она была так красива в этот еще не наступивший день. Но его сердце вновь сжалось, и он откинулся, выясняя почему, и тут она опустилась в его объятия. Их молчание полнилось мыслями.