— Значит, мы знакомы две тысячи лет?
— Может быть, еще дольше. Даже мои воспоминания о более ранних временах немного путаются.
— И все это время мы были одними и теми же людьми?
— Не совсем так. Каждая жизнь нас немного изменяет. Но наша суть остается одной и той же. Как Рим. Он сильно изменился с сорок четвертого года до нашей эры, но во многом — это один и тот же город.
— Неужели всевновь и вновь возвращаются в мир?
— Я так не думаю, — покачал головой Йейн. — Возвращаются только те, кого здесь что-то держит. Не думаю, что нас много.
— Что же держит здесь тебя?
— Ты.
Йейн подозвал официанта. Тот ушел и вскоре вернулся с графином красного вина. Он налил вино в два бокала для Йейна и Хейвен. Хейвен с опаской огляделась по сторонам.
— Это Италия, — успокоил ее Йейн. — Тут можно выпивать с шестнадцати лет. А будучи в Риме…
— Ты хочешь меня напоить? — шутливо осведомилась Хейвен, вертя в пальцах тонкую ножку бокала.
— Конечно, — ответил Йейн таким тоном, что Хейвен пронзила дрожь. Он так смотрел на нее, что она поняла: он больше не собирается ждать.
— Но как это получается? — спросила она, залившись румянцем. — Как люди вновь находят друг друга?
— Я знаю только, что нас тянет к тем, кого мы прежде любили. В твоей жизни есть кто-нибудь, с кем ты особенно близка? Кто-нибудь, кто понравился тебе с первой секунды знакомства?
Хейвен подумала о Бью и кивнула.
— Если так, то с этим человеком ты могла быть знакома в прежней жизни.
— А мы с тобой находим друг друга во всех жизнях?
Печаль во взгляде Йейна сказала Хейвен о том, как мало она знает.
— Хотел бы я, чтобы все было так легко и просто. Я разыскиваю тебя во всех жизнях, но не всегда нахожу. А порой нахожу слишком поздно.
— Слишком поздно?
О таком варианте Хейвен не задумывалась.
— В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году я нашел тебя в Париже. Мой отец был богатым английским купцом, и, как только я повзрослел, я настоял на том, чтобы он поставил меня управляющим конторы во Франции. Не успел я пробыть в этой стране и трех дней, как увидел крестьянскую девушку. Она упала в обморок на улице в тот момент, когда я шел в контору. Я успел взять ее на руки и унести с проезжей части — иначе ее переехала бы карета. Затем я отвез ее к себе в гостиницу. Это была ты. Ты прошла пешком более ста миль, чтобы добраться до Парижа, и по пути сильно простудилась и подхватила лихорадку. Я делал все, что только было в моих силах, чтобы спасти тебя, но неделю спустя ты умерла у меня на руках. Я заразился лихорадкой от тебя и ненадолго тебя пережил.
— Это ужасно! — воскликнула Хейвен. Из ее глаз потекли горячие, жгучие слезы. Казалось, та старая боль еще свежа.
— Да, но мы успели провести вместе хотя бы несколько драгоценных дней. А в той жизни, которая предшествовала этой встрече, ты была замужем, и твой муж…
— Замужем? — вмешалась Хейвен. — Почему же я не дождалась тебя? Как вообще мог быть кто-то другой?
— Попробую объяснить. Ты родилась, наделенная особыми дарами. Ты прекрасно рисуешь и шьешь, не так ли?
— Так, — кивнула Хейвен, гадая, что тут может быть общего.
Официант подошел к ним с меню. Йейн дождался момента, когда тот ушел, и продолжал:
— Эти таланты перешли из предыдущей жизни в нынешнюю. Они довольно редки, но не настолько редки, как тебе кажется. Вот почему Моцарт умел играть на фортепиано, едва расставшись с подгузниками. Вот почему в новостях то и дело мелькают сообщения о семилетних гениальных математиках.
У меня тоже есть талант. Я не пишу опер и не произвожу в уме сложные математические расчеты. Просто у меня удивительная память. Большинство людей забывает предыдущие жизни, а я почему-то никогда не утрачиваю воспоминания. Они всегда остаются со мной. Поэтому я всегда знаю, что должен разыскать тебя. Но порой ты меня не вспоминаешь, не помнишь. И не только я нахожу тебя неотразимой. На самом деле мне кажется, что я постоянно возвращаюсь именно поэтому.
Йейн умолк, сделал глоток вина. Хейвен растерянно спросила:
— Почему?
— Чтобы отгонять от тебя соперников.
— Ты шутишь!
— Может быть. Но ты уж мне поверь: теперь, когда я тебя нашел, я никому не позволю встать между нами.