Хейвен поспешно возвратилась в домик на Вашингтон-Мьюс. Йейн полулежал на диване и читал «New York Times». Он взглянул на Хейвен поверх газеты, улыбнулся и ни о чем не спросил. Он всеми силами старался сдержать обещание предоставить Хейвен свободу. А к ней мгновенно вернулись те чувства, которые она питала к нему в Италии. Она опустилась на колени рядом с диваном и поцеловала Йейна.
— Не хочешь узнать, где я была? — спросила она игриво, надеясь, что Йейн не забыл об их споре.
— Только если ты сама хочешь мне рассказать, — ответил Йейн. — В противном случае ты можешь бывать, где пожелаешь.
— Насколько я догадываюсь, это означает, что ты кого-то приставил ко мне и за мной следят? — спросила Хейвен.
— Очень забавно. Но поскольку у тебя такое веселое настроение, я, пожалуй, спрошу. Чем ты сегодня занималась?
Хейвен была готова рассказать ему все.
— Я ходила в Центральный парк, сидела у озера и любовалась людьми, катающимися на лодках, — совсем как когда-то мы с тобой.
— Ах, я тогда был таким романтиком.
— Ты до сих пор романтик.
Хейвен вспомнила о розе, выброшенной в окно, и ей стало стыдно.
— Благодарю. — Йейн поцеловал ее. — Прости, что я был так суров к тебе вчера. Могу только догадываться, как тебя это смутило. Я должен напоминать себе о том, что ты не так хорошо все помнишь, как я. Я надеюсь, что в один прекрасный день ты вспомнишь больше, а пока могу я попросить тебя больше доверять мне?
— Обещаю, — проговорила Хейвен.
— Хорошо. Мне очень хотелось бы сводить тебя поужинать и соблазнить новыми рассказами о нашем прошлом. Но на вечер у меня планы, которые я не могу отменить.
— Что-нибудь интересное? — спросила Хейвен, закрыв глаза и положив голову на грудь Йейна.
— Если можно назвать ужин с девяностолетним адвокатом интересным.
Хейвен распахнула глаза. Он снова солгал ей. Она не смогла бы объяснить, как она это почувствовала, но — почувствовала.
— Когда ты уходишь? — спросила она. — Может быть, я схожу в кино.
ГЛАВА 40
Хейвен откинулась на спинку заднего сиденья такси. Она искоса поглядывала на красную дверь. Было десять минут девятого. Йейн задерживался, счетчик такси щелкал. Черный «Мерседес» с включенным мотором стоял в конце улочки, выбрасывая облака выхлопных газов, и ждал своего пассажира. Хейвен уже гадала, не упустила ли Йейна. Может быть, он решил пройтись пешком или взял такси, но тут красная дверь открылась, и вышел Йейн. Он был в джинсах и черном пиджаке. Бросив равнодушный взгляд на такси, он уселся в свой «Мерседес». Когда он выехал на Пятую авеню, такси, нанятое Хейвен, скользнуло в поток машин следом за ним.
Солнце клонилось к закату, по всему городу зажигались фонари. За окнами нью-йоркских домов разыгрывались бесчисленные сцены. Люди плакали, дрались, танцевали в нижнем белье, и все они не думали о том, что их могут увидеть снаружи. Приготовившись к долгой поездке на север Манхэттена, Хейвен устроилась поудобнее и посматривала на окна. Но путешествие оказалось неожиданно коротким. «Мерседес» повернул на запад на Двадцать первой улице и остановился перед бывшей авторемонтной мастерской, переделанной в картинную галерею. Фасад, выходящий на улицу, был целиком застеклен. У Хейвен екнуло сердце. В галерее сотни людей собрались на вечеринку. Они ходили за стеклом, словно диковинные существа, которых привезли в зоопарк и выставили на всеобщее обозрение. И ни один из них не подходил под определение «девяностолетний адвокат».
Хейвен расплатилась с таксистом, нашла затененную подворотню на противоположной стороне улицы и стала наблюдать за Йейном, пробирающимся через толпу. Все встречные целовали его в щеку, похлопывали по спине или что-то шептали ему на ухо. У Хейвен, что называется, душа ушла в пятки. Она поняла: это еговечеринка. И она на эту вечеринку не приглашена. Возмущение взяло верх, и Хейвен присоединилась к группе девушек, флиртующих с двумя мужчинами, раздающими приглашения. Следом за девушками Хейвен вошла в галерею.
Ослепительно-белые стены были увешаны картинами. Хейвен остановилась перед одной из работ. Широкие, смелые мазки, а цвета такие яркие — словно живые. На полотне был изображен пожар в Древнем Риме. На дальнем плане рушились храмы. Крошечные горожане бежали по улицам. На переднем плане, вдали от всего, что происходило в других местах, на холме стоял человек в черном и смотрел на хаос, воцарившийся в городе. На полотне фигура этого человека имела рост всего около пары дюймов, и его легко было не заметить на фоне языков пламени и клубов дыма. Хейвен стало немного не по себе, и она перешла к следующей картине. На ней был изображен тот же самый человек. Он стоял в спасательной шлюпке и смотрел, как пассажирский пароход исчезает под мрачными волнами. На третьем полотне убитая горем блондинка подсматривала через замочную скважину за своим мужем и другой женщиной. Но за ней самой тоже наблюдали. Кроме этих трех, на выставке было представлено еще несколько десятков картин. Катастрофы и трагедии. Сцены анархии и бунтов. И на каждом из этих полотен непременно присутствовала черная фигурка. Казалось, именно этот персонаж приводит в движение силы стихии, словно дирижер, управляющий оркестром, исполняющим безумную симфонию.