— Обязательно надо создать третью бригаду хотя бы для поддержания порядка и среди самих лагерников! — докладывал Баки. — А если мы сможем выделить ей немного оружия, она станет нашим резервом.
— Согласен! — подтвердил Смердов. — Нельзя быть уверенным, что события будут развертываться именно так, как мы рассчитываем. Могут возникнуть совершенно неожиданные осложнения… — Смердов помолчал минуту, что-то обдумывая. — У меня, Николай Семенович, есть еще одно предложение. Надо бы нам подумать и о медсанбате. Мы готовимся к серьезным боям. Следовательно, будут и раненые, не говоря уже о больных….
— Да, конечно, будет бой, будут и жертвы, — согласился Симагин. — Медсанбатом мы обязательно займемся.
Разговор на том и кончился. Они молча смотрели вдаль, на ровный зеленый ковер полей. Вдали, на горизонте, громыхал гром, лил сильный дождь.
День большого горя
Существует ли на свете какое-то особенно тяжкое горе, которое не случалось бы в Бухенвальде, в этом ужасном царстве сплошных, повседневных страданий? Что же еще могло произойти в Бухенвальде — в этом аду, где вся жизнь людей, пригнанных со всех концов Европы, каждый час, каждая минута их скорбного существования были заполнены пытками, издевательствами, где смерть являлась избавительницей от мук? Что могло потрясти всех честных людей многих национальностей, заточенных в лагерь и привыкших смотреть в глаза самой смерти?..
В темную облачную ночь на 18 августа 1944 года во двор крематория въехала крытая автомашина. Едва она остановилась, из кабины выскочили двое в штатской одежде. В руках у них тускло поблескивали пистолеты. К ним сейчас же подбежал комендант лагеря и что-то прошептал. Люди в штатском открыли дверцу кабины и приказали кому-то выходить. Показался человек с закованными в кандалы руками. Опираясь вытянутыми ногами о подножку автомобиля, потом о землю, он не спеша выбрался из машины. Встал, выпрямился. Запрокинул непокрытую выбритую голову, посмотрел на багровое пламя, рвущееся из трубы крематория, потом — на месяц, то скрывающийся, то снова появляющийся в рваных облаках, и перевел взгляд на дуб Гёте, который при отблеске луны казался погруженным в глубокий траур. На верхушке дуба отчетливо рисовались засохшие толстые ветви, еще более зловещие, чем труба крематория. Лицо этого высокого, широкоплечего человека, изборожденное глубокими морщинами, говорившими о перенесенных страданиях, — было спокойным, строгим, даже торжественным. Он словно видел конец старой Германии и нарождение новой, свободной, счастливой страны.
Ему приказали идти в бункер. Он размеренными, неторопливыми шагами направился к металлической двери. Дойдя до нее, не склонился, а вошел с высоко поднятой головой. Железную дверь захлопнули…
Узники, работавшие в тот день в крематории, еще с утра заметили, что эсэсовцы чем-то сильно взбудоражены. Они все время суетились возле крематория. К вечеру появились еще восемь эсэсовцев, они обшарили в крематории буквально каждый уголок, прогнали всех рабочих и поставили к дверям часовых.
Было ясно, что готовится какое-то страшное преступление. Один из узников, рискуя жизнью, все же сумел остаться в крематории. Сделал он это не из простого любопытства. Он выполнял волю своих товарищей.
…Не прошло и пяти минут после того, как с лязгом закрылась дверь бункера, как внутри глухо прозвучали три выстрела. Спустя немного выстрелили еще раз. После этого в крематории наступила зловещая тишина. Спрятавшемуся узнику было жутко.
В настороженной, тревожной тишине послышались шаги двух возвращавшихся эсэсовцев. Один из них негромко спросил:
— Не знаешь, кого прикончили? — Тельмана.
— Тельмана?.. Разве он находился здесь, в Бухенвальде?
— Нет, его только что привезла.
Лагерники, выгребавшие утром золу из печи крематория, нашли расплавленные серебряные часы. Это были часы Тельмана.
Днем об убийстве руководителя немецкой компартии стало известно «Интернациональному центру». Далеко не все члены центра были коммунистами.
Но никому из них не хотелось верить, что не стало Эрнста Тельмана — популярнейшего среди рабочих Германии политического деятеля. «Интернациональный центр» выжидал, не сделают ли фашисты официального сообщения в печати или по радио о казни Тельмана. Но фашистское правительство молчало. Тем временем немецким коммунистам удалось точно установить, что в регистрационной книге коменданта есть запись о расстреле Эрнста Тельмана в ночь на 18 августа. Тогда «Интернациональный центр» решил провести общелагерный траурный митинг.