— Понятно.
— И последнее. Меньше формализма в работе. Кто изучил оружие — отходи в сторону, не мешай. Времени у нас мало, да и лишним людям незачем зря болтаться. Но подержать оружие обязательно дайте каждому, это, так сказать, психологическая закалка. Надежда получить оружие в нужное время — это для военного человека все. Так ведь?
— Безусловно.
— Приступайте. Об оружии и занятиях — пока все. Слушайте дальше… Ситуация на фронтах сейчас меняется быстро. И в лагере могут возникнуть самые неожиданные обстоятельства. «Интернациональный центр» просит нас как можно скорее начать формирование второй бригады.
— По-моему, тоже не следует терять времени, — согласился Назимов. — Теперь у нас есть кое-какой опыт…
— И, кроме того, нам известно, — в том же размеренном тоне продолжал Симагин, — что в тридцатом бараке живет подполковник Иван Иванович Смердов. Мне передали, что в армии он служил двадцать пять лет. На фронте являлся начальником дивизионной артиллерии…
— В каком году он попал в плен?
— Как будто в сорок первом.
— Давненько. Сейчас наша армия воюет совершенно иначе.
— Это верно, но мы не можем затребовать командиров из Военной академии. — Симагин едва заметно улыбнулся, и этого было достаточно, чтобы лицо его мгновенно преобразилось, стало мягким, добрым. — У вас ведь тоже немалый «стаж» плена. Но вы не отстали от современных требований боевой подготовки. Не так ли? Значит, надо довольствоваться тем, что есть… Смердова сейчас «изучают». К вам тоже просьба: познакомьтесь с ним. Если Смердов оправдает наши предположения, назначим его командиром «Каменной» бригады.
Назимов собрался было уходить, но Симагин задержал его.
— Мы, Борис, много думали о вас. Пора бы вам сбросить эти украшения флюгпункта. Думаем, что на днях удастся внести в вашу учетную карточку соответствующее изменение. Это сделают немецкие товарищи. Вам будет сообщено об этом. Время менять и место работы. В мастерской вы с утра и до вечера прикованы к одному месту. А вам надо так располагать своим временем и пользоваться такими правами, чтобы в лагере вы могли в любой час пойти, куда нужно. Не исключено, что скоро вас переведут лейзёконтролером в сорок второй блок. Должность, правда, не очень-то почетная, — снова улыбнулся Симагин, — зато вы сможете сами распоряжаться своим временем.
Иван Смердов
Назимов очень скоро убедился, что Симагин не бросает понапрасну слов.
Однажды Отто позвал его в свой закуток. Со свойственной немцу бесстрастностью он сообщил Назимову чрезвычайно приятные новости.
— В шумахерай, — сказал он, — вы больше не пойдете. С завтрашнего дня вы — лейзеконтролер. Зебровую шкуру тоже снимите. — Он протянул Назимову черный китель: — Наденьте вот это. К груди, слева, пришейте этот треугольничек, — Отто протянул Назимову красную тряпицу с буквой «Р».
Назимов стоял изумленный. Но Отто словно ничего не замечал. Казалось, ой только выполнял скучный служебный долг и хотел поскорее сбыть со своих рук лагерника.
— Вам надо знать, что лейзеконтролер должен производить уборку во всем бараке, чистить уборные, приносить кипяченую воду, следить, чтобы люди соблюдали опрятность. Запомните мудрое изречение коменданта лагеря: «Даже от одной вши можно погибнуть». Как староста барака, я буду неизменно требовать от вас образцового порядка в бараке. Нерях и лентяев терпеть не могу. Смотрите потом не обижайтесь.
Однако этот строгий наказ прозвучал для Назимова песней. Он все еще не мог поверить в перемену. Так легко, так сразу… Представьте, что у вас на теле вскочило несколько болезненных чирьев. Они вас измучили, вы не знаете, как от них избавиться. И вдруг болячки исчезли… Черно-белые круги флюгпункта были для Назимова теми же проклятыми чирьями. Куда бы ни шел Баки, что бы ни делал, он постоянно чувствовал на своей груди и спине эти мишени и… каждую минуту ждал сзади или спереди пулю. Это было невыносимо, мучительно, отравляло всю кровь в теле. И вот с нынешнего дня, — нет, с этой вот минуты — ничего уже не будет!
Назимову страшно захотелось сейчас же отправиться в баню, вымыться горячей водой, натереться мыльной мочалкой. Он не выдержал, пошел в умывальную комнату, — пусть холодной водой, новее же вымылся.
И еще одно чувство безмерно радовало Назимова — чувство свободы. Конечно, его свобода была ограниченной, относительной. Все же в условиях Бухенвальда и это подобие свободы являлось бесценным. Поддерживать чистоту в огромном бараке, где обитали сотни людей, да еще в двух уборных и двух умывальных комнатах — было отнюдь не легким делом. Но это не страшило Назимова. Он не знал, что такое лень. К тому же, будучи кадровым военным, он давно привык соблюдать во всем порядок.