Это переполнило чашу обиды Космайца. И не только его, все бойцы батальона почувствовали себя оскорбленными.
— Разве не унизительно, черт возьми, болтаться на задворках, считать трофеи, когда впереди столько работы, — роптали бойцы. — Даже об интеллигентиках (так они называли пятый батальон) вспомнили, а нас забыли… Если по справедливости, то не кто иной, а мы должны идти впереди. Для этого мы и первый батальон. Как видно, сейчас все пошло навыворот, и задние колеса заняли место передних.
— Без нас война не кончится. Нас берегут для более важного дела, — успокаивал партизан комиссар Алексич, хотя про себя удивлялся, почему их батальон так долго держат во втором эшелоне. — И здесь мы занимаемся нужными делами.
— Как же, очень важно собирать пленных и считать трофеи, — злился Космаец. — Пролетарский батальон превратили во вспомогательную команду. Нет, так не годится, надо ехать в штаб.
— Когда штабу придется туго, о нас вспомнят.
— «Когда штабу придется туго», — повторил Космаец и покачал головой. — Уж если не ввели нас при атаке Любского леса… Там действительно было тяжело. Второй батальон шесть часов не мог прорваться. Всю артиллерию стянули туда. Я думал, оглохну от стрельбы. Два русских дивизиона, наш шестой батальон со своими пушками и минометами, потом минометы всех батальонов. В прошлом году мы не имели столько артиллерии во всей нашей армии, сколько сейчас имеет наша бригада. Слышишь, как бухает, даже земля дрожит.
Где-то впереди сквозь адский грохот канонады вдруг прорвалось отчаянное «а-а-а-а».
— Четвертый батальон атакует Моловин, — прислушиваясь к нарастающей стрельбе, заметил комиссар.
— Если будут так быстро двигаться, мы их до Загреба не догоним, — отозвался Космаец.
— Не волнуйся, до Загреба четыреста километров.
— О Загребе не скажу, но Шид без нас могут занять. Как думаешь? Ведь до него не более десяти километров.
— Я плохо соображаю на голодный желудок, — увидев, что прибыла полевая кухня, пошутил Алексич. — Перекусим, потом решим, кому брать Шид.
Завтрак привезли на рассвете. У бойцов вспомогательного взвода был такой торжественно-счастливый вид, будто они всю ночь штурмовали передний край. И это торжество подчеркивалось белыми колпаками поваров. Кухню поставили на опушке леса, на небольшой высоте у перекрестка дорог Илок — Шид, Люба — Моловин. Повара как бы умышленно выбрали это место, чтобы показать, что и они не трусы. С высотки как на ладони видны наступающие цепи, изредка сюда залетали снаряды, совсем рядом догорал небольшой хутор. Огня почти не было, но дым густыми облаками стелился над землей. В воздухе кружили крупные хлопья пепла и мелкие снежинки. После вчерашнего дождя одежда на бойцах еще не просохла, и холод забирался в самую душу, замораживал кровь. Все с нетерпением ждали кофе, чтобы согреться, но вместо кофе стали разливать вино. Такая роскошь была в новинку.
— Вино? Это уж интенданты постарались, — смеясь, заметил комиссар. — И они могут отличиться, когда захотят.
— К черту вино! Нашли чем нас задобрить.
— Когда ты перестанешь ворчать? Передовые батальоны, уверяю тебя, сухарей не получили, а нам вино дают. Чем же мы плохо живем?
Космаец выпил вино и отставил стакан в сторону.
— Все-таки это несправедливо, нам привезли вино, а тем, кто целые сутки не вылезает из огня, даже сухарей… — Он повернулся, высматривая кого-то среди бойцов. — Остоич, быстрее приведи мою лошадь! — приказал Космаец, увидев своего связного. — Поторопись!
— Ты не будешь завтракать? — спросил комиссар. — Должно быть, этой ночью был где-нибудь на торжественном ужине…
— Этой ночью был на собственных крестинах… Каждый раз, когда я обращаюсь к командиру бригады с просьбой ввести наш батальон в бой, он прогоняет меня, как мальчишку. Сперва обещал сделать это вечером, затем ночью, потом отложил на утро. Посмотрим, что он сейчас скажет.
— Как бы там ни было, а позавтракать надо. Голодная забастовка теперь не в моде.
— Зато стало модным держать лучший батальон на задворках… Остоич, где же ты пропал, долго я буду ждать?
— Друже поручник, вам придется ехать на моей лошади, — сказал связной. — Ваша потеряла подкову и захромала.