Космаец через силу улыбнулся.
— О любви можно говорить в любое время!
— Конечно, — согласился Логинов и обнял на прощание Космайца.
Петер Андрушка
ЗА ГОРАМИ МОЙ ДОМ
Мы стояли у предгорий Карпат, а там, за громадами камней, за лесистыми склонами, за вершинами гор, прячущихся одна за другую и вдруг неожиданно вырастающих перед нами, была наша родная земля, наши воспоминания и мечты.
Мы стояли на изуродованной земле. Всюду, куда хватало глаз, был хаос, разрушение: вывороченные с корнями деревья, разбитые дома и военная техника, застывшие в неестественных позах мертвецы, которых не успели похоронить, потому что никто не спешил предавать земле тех, кто еще вчера нес нам смерть. Да, непросто было проявить сострадание к тем, кто отказывал тебе в праве на жизнь, кто делал все возможное, чтобы ты не мог вновь припасть к отчему порогу и, задыхаясь от радости, крикнуть: «Мама! Я вернулся, ваш Владо!..»
Я вырос в крестьянской избе, на черном хлебе, картошке и молоке, всегда гордился этим и стремился оправдать высокое звание человека. Моя мать не раз внушала мне, что все люди созданы по образу и подобию божьему, что у каждого есть равное право на радость и печаль, на любовь и одиночество. Я не соглашался с ней, а вот сейчас понял, что даже у «сверхчеловеков» действительно не осталось ничего, кроме крохотного кусочка земли, ставшего их последним пристанищем.
Мой друг Матёвчик, любивший посмеяться надо мной, не раз говорил мне: «Ты, дружище, плохо кончишь. Ты вот образованный, а на черта тебе это образование? Ни девушки у тебя нет, да и вообще…» Он называл меня то образованным, то философом, то Архимедом — это необыкновенное имя, видимо, когда-то крепко засело в его памяти. Матёвчик был открытым, непосредственным парнем, и мы всегда находили с ним общий язык.
В то утро мы стояли у подножия Лысой горы. Много нам пришлось слышать о ней, а сейчас она воочию предстала перед глазами. «За этой горой, — сказал командир роты, — путь к дому. Помните об этом, ребята». После первых успешных боев я был в приподнятом настроении, радовался, что остался жив, и, смеясь, шутил, что никакая пуля меня не берет. «Да ты и вправду неуязвимый, — подхватывал Матёвчик и, подмигнув, как бы поддерживая игру, добавлял: — Тебе от этого хуже не станет, а у остальных поднимется настроение, ведь с веселыми мыслями и воевать легче!» «И легче умирать», — хотелось добавить мне, но я останавливал себя, понимая, что, может быть, именно я своими разговорами о неуязвимости внушаю тому же Матёвчику веру в благополучное завершение операции.
В полдень мы начали атаку. Перед нами поднимался размокший, неприступный, беспрестанно обстреливаемый вражескими минометами склон горы. Медленно, буквально шаг за шагом, мы продвигались вперед. У фашистов было огромное преимущество — сверху они видели каждое наше движение и обрушивали на нас ожесточенный огонь. Мы уже были порядком измучены, усталость валила с ног, но мысль о том, что за этой неприступной горой — родной дом, вновь и вновь поднимала нас вперед, бросала под огонь, заставляла вгрызаться в каждую пядь земли, отвоеванную у фашистов.
Грязная, набухшая от влаги шинель липла к ногам, промозглая сырость плотным панцирем охватывала мое тело, сковывала движения. И на какой-то миг мне вдруг показалось, что из разгоряченных стволов наших орудий исходит тепло, точно такое же, какое я ощущал когда-то, сидя дома у открытой печки. Удивительно, но мысли о доме не покидали меня ни на минуту, помогали мне не поддаться панике, не отступить перед страхом смерти, которая косила наших парней.
Я даже не заметил, когда в бой вступили танки. Обстреливая вражеские пулеметные и минометные гнезда, они помогли нам продвинуться вперед. Еще немного усилий — и вершина наша! Вдруг я увидел, как Матёвчик поднялся во весь рост и, дав две-три короткие очереди, пробежал несколько шагов и упал на землю. Невдалеке от него разорвалась граната. «Все», — пронеслось у меня в голове. Подхлестываемый злостью и отчаянием, я бросился к месту взрыва.
Стряхнув с головы землю и озорно улыбнувшись, Матёвчик удивленно протянул: «А я-то уж думал, что капут; ан нет, пролетело!»
Мы вновь сделали перебежку: Матёвчик прямо к вершине, а я — направо от него. Минометный обстрел вдруг прекратился, враг, видимо, начал отступать или перегруппировывать силы. В сумятице и напряжении боя мы даже не могли определить, кто был ранен, а кто убит. «Стреляй! — услышал я крик Матёвчика. — Выдай им сполна, а я пока…» И, не договорив, выхватил гранату, метнул ее во вражеское пулеметное гнездо. Пулемет заглох. Воспользовавшись этим, мы опять бросились вперед, и в ту же секунду меня что-то оглушило. Я упал на землю. Лицо залилось кровью, глаза пронзила острая боль. «Конец, — подумал я, — это конец». Но удивительно: в первую минуту мысль эта вызвала во мне не страх, а скорее безразличие. И только потом уже, когда я услышал как бы издалека голос Матёвчика, мысль о смерти, обдав горячей волной, потрясла меня. Я хотел открыть глаза и не мог, от острой боли потеряв сознание.