Меня куда-то повезли. Потом последовали короткие, как приказы, слова: «Пеан! Скальпель! Тампоны!..» Удивительные, непонятные слова. Далекие, непостижимые и прекрасные. Они возвращали надежду. Возвращали Ангелу. Большинства из них я никогда не слыхал. И я думаю, что больше уже не услышу. Часа два назад там, на передовой, я и предположить не мог, что эти короткие слова-приказы будут адресованы мне.
Наконец с моего лица сняли повязку, и я на мгновение увидел высокую фигуру в белом, а рядом — миниатюрную девушку с темно-русыми волосами. Она стояла ко мне спиной, и я не мог разглядеть ее лица и просто не находил ни сил, ни отваги попросить ее: «Сестра, подойдите ко мне, я хочу запомнить ваше лицо». Так и остался звучать для меня ее голос, а в последующие дни к нему прибавилось ожидание ее приближающихся шагов.
— Сейчас мы сделаем тебе на глаза повязку, — сказал врач и замолк.
— Плохо дело, — пробормотал я. А сам, весь внутренне сжавшись, ожидал с надеждой, что врач скажет: «Ну что ты, дружище. Все в полном порядке…» Но в ответ услышал совсем иное:
— Не хочу тебя понапрасну водить за нос, парень. В таких случаях обычно говорят, что ты солдат и должен быть готов ко всему…
И замолчал. По шелестящему звуку я понял, что он снимает перчатки.
— Сестра, через час сделайте ему укол. Видеть ты будешь, — обратился он ко мне, — но только правым глазом. Извини, но я считаю своим долгом сказать тебе правду.
Потеря зрения — это потеря надежды, потеря пути, потеря мечты. Куда теперь протянуть руку? О ком мечтать? О ком и о чем?..
Через час ко мне подошла девушка и сделала укол. Я попытался поблагодарить ее, на что девушка улыбнулась, я почувствовал это. А про себя подумал: «Для чего я это делаю? Ведь я один из многих, кто нашел здесь временное убежище и кого ждет или выздоровление, или… безнадежность. Да, безнадежность. Это как раз мой случай». Я осторожно покачал головой. Движение было незаметным и скорбным.
— Лежите спокойно, — сказала сестра. Знакомые слова, их я слышал уже не раз. Надоевшие, они требовали послушания. Только как я мог лежать спокойно, если мне хотелось убежать из этого мира сомнений… Если мне хотелось расслабиться, сказать какую-нибудь глупость, сделать что-либо такое, что могло бы разрушить стену молчания, окружающую меня…
— Итак, я должен буду испить чашу слепца и урода, — зло начал я.
— Купите черные очки, и никто ничего не заметит, — подбадривал меня голос.
— Не верю.
— На лице у вас почти не останется шрамов…
— Вам платят за то, что вы так усердно утешаете всех?
Но сестра не обиделась. Вероятно, она привыкла к нервозности пациентов. И, вздохнув, уклончиво ответила:
— Я только хочу, чтобы поскорее кончилась война.
— Я тоже. И хотел бы вернуться домой. Или… нет, не домой. Ведь там все будут жалеть, а потом начнут избегать меня, — быстро сказал я.
— Как вы можете говорить такое?! — с горечью произнесла она.
— Это мое дело. Мне уже неважно, как я говорю и с кем.
— До завтра все пройдет.
— Правда?
— Да. Вам нужно отдохнуть. Если я потребуюсь, позовите.
— Но я не знаю, как вас зовут.
— Штефка.
Дни шли за днями. Самоанализ и смена настроений и чувств измучили меня. Я в какой-то мере даже находил утешение в том, что чувствовал себя несчастным и покинутым, и никто не имел права упрекать меня в этом, потому что другие были целыми и невредимыми. Только одно имя считал я теперь запретным для себя. Это было имя Ангелы. Я не мог даже представить себе, как появлюсь перед ней таким, как объясню ей, что я не просто калека, что в сражении я был не из последних. Она знала, она должна была знать, что я люблю ее. Я даже верил, что она ждет меня. Я все время думал о ней, с ней связывал когда-то все свои планы на будущее, а сейчас старался уйти от мыслей о ней, так как был убежден, что, увидев меня, она почувствует себя несчастной. И все же в душе теплилась надежда на счастье.
Но мечты мечтами, а действительность диктовала совсем иное. Единственное, что в то время приносило мне подлинную радость, был девичий голос, который, теперь я знал, принадлежал Штефке.
Через неделю с моего лица сняли повязку. Был вечер. Около меня горел слабый мерцающий огонек. Первое, на что я посмотрел, были мои руки. Я поднес их к глазам, поворачивал, глупо улыбался. Я вижу! Это мои руки! Мои собственные руки, пальцы, ладони… Этими руками я обниму Ангелу и скажу: «Ангела, я вернулся, я здесь! Ангела, я люблю тебя, я должен был признаться в этом раньше, но ты это знала и без моих слов, знала. Ты улыбаешься, и это хорошо! Мне не хочется тебя убеждать, но знай, что перед каждым боем я думал о тебе, я говорил себе, что каждый бой на шаг приближает меня к тебе…»