Выбрать главу

Палтуска закрыла глаза и тихо плакала.

Теперь она знала, что Мадленка уйдет. Она знала: муж говорит правильно. Мадленке можно верить, а русского доктора озолотить мало… Но ее материнское сердце теснила тоска о меньшей дочери, которая до сих пор казалась ей ребенком. Хоть иной раз и помышляла она выдать Мадленку замуж — теперь и представить себе не могла, как на девятнадцатом году останется дочка без опоры в такое-то время.

— Не плачь, матушка, — весело отозвался могучий Никита, — вот кончится война, приведем к тебе Мадленку, а сами выстроимся в ряд и скажем: «Выбирай, мать, жениха!»

— А я думаю, мы будем и за то… — Мадленка хотела сказать «воевать», но спохватилась: мать не должна знать, что она хочет остаться при больных, только пока Володя выздоровеет. — Мы, женщины, — тут она покраснела, но все могли подумать, что это отсвет костра, — будем там и для того, чтобы потом уже самим выбирать себе женихов…

Володя удивленно посмотрел на нее.

«Откуда только что берется? — думал он. — Ловкая, умная, смелая… и хорошая». Все это он заметил сразу, увидев ее утром у колодца. Он, хотя и не разглядел тогда ее глаз, понял, что ей можно верить. Когда она помогала ему оживлять ребенка, умиравшего от удушья, ему казалось, что это медсестра Клавдия Дмитерко, с которой он вместе партизанил в родных лесах. Клаву убили немцы, когда она подбирала в поле раненых, и Володя тогда в отчаянии решил, что больше никогда не полюбит…

«Но в Мадленке есть что-то Клавино, — думал он, — такая же тонкая, от улыбки так же щурятся ее синие глаза, так же живо откликается на все, как Клава…»

— А кого же ты выберешь, девка? — прервал Володины размышления голос Палтуса, довольного тем, что можно оживить разговор.

— Не знаю, отец, есть еще время, — ответила Мадленка. — Кого буду очень любить… — добавила она серьезно.

— Правда, правда, — кивнул Йожо Майер, небольшой, веснушчатый: он и не скрывал, что ушел к партизанам отдохнуть от жены, которая годилась ему в матери, но обращалась с ним, как злая мачеха. — Если б я тогда знал все, что теперь… — И он махнул рукой.

— Был бы разум у Зузаны, не обидели б уланы, — подмигнул Майеру Дюро Кубань.

— Что, что? — спросил, не понимая, Никита, который две недели назад, сразу после своего прихода, вернее прилета, решил во что бы то ни стало научиться по-словацки. Но слова Дюро были ему непонятны.

— А это у нас на Шляйбе и в Липовой так говорят, — махнул рукой Дюро. — Давным-давно жила девушка…

— Постой, Дюро, — прервала Мадленка, — пусть мама расскажет. Она это лучше знает и верит, что Зузанкина вода лечит…

— Напрасно смеешься, дочка, правда это, — начала Палтуска с охотой, стремясь выговорить свою печаль. — Дело было так… — обратилась она к Никите и Володе, как будто собиралась рассказывать только им.

— …Давным-давно жила в Липовой девушка Зузанка. Хороша она была, так что слух о ней далеко шел. Жила она с матерью бедно, но достойно. Летом батрачили, зимой пряли и ткали липовским сукновалам. Отца Зузанки, когда она была еще маленькая, где-то в горах разорвали волки.

Из близких и из дальних мест приходили сватать Зузанку, но она была еще молода и замуж не спешила. Жили они с матерью тихо, работали, но вот как-то мать захворала. Зузанка ходила за матерью как только умела, но матери все хуже и хуже становилось, двинуться не могла.

Однажды утром шла Зузанка по воду к колодцу, что посреди деревни. Только не могла она воды зачерпнуть, кругом толпились уланы, поили коней. Были это солдаты из Черного полка короля Матея, а в здешние леса они собрались на охоту.

Просила, просила их Зузанка, чтоб пустили ее набрать воды для больной матери, но солдаты только смотрели на нее, подталкивали один другого и шептались. И вот вперед выходит один из солдат, красивый чернявый улан, и говорит:

«Бери воды сколько хочешь, но сперва ты укажи нам место в лесу, где можно оленя затравить!»

Поняла Зузанка, что иначе воды ей не набрать, и только попросила улана гнать коней во всю прыть, чтобы не оставлять ей надолго мать одну. Посадил Зузанку чернявый улан перед собой в седло, и умчались они в лес. Вот уже места, где водятся олени. Зузанка и говорит улану: