— Не бойтесь, мама, все будет хорошо… — говорит она тихо и гладит руку матери.
Солдаты стоят хмурые, на их плечах чернеют автоматы, а по брезентовым плащам течет вода.
— Ох, — спохватилась Палтуска, — что же мы стоим тут на дожде? Проходите, дети, — и хватает носилки. Солдаты отнимают у нее и осторожно вносят Мадленку в дом.
— Вы одни? — оглядывается Мадленка.
— Отец пошел в деревню сразу же после обеда. Мужики там что-то копают, и он с ними. А эвакуированные ушли от нас в горы. У нас их десять стояло… Не хотели оставаться, хоть бы малых детей оставили… в такой дождь, — говорила Палтуска, быстро разбирая постель. — Садитесь, ребята, сейчас соберу поесть, только Мадленку уложу…
— Мама, я думаю, лучше мне лежать в чулане… Тут уж очень на глазах…
Палтуска вздрагивает и испуганно глядит на дочь.
— Ведь ты дома! Кто же… — неуверенно говорит она.
Мадленка успокаивает ее.
— Хорошо, пока можно здесь. Но когда придут те, — голос ее срывается, — вы спрячете меня… пока не выздоровею. И никому не говорите, что я дома…
— Так ты… ты думаешь, что придут и сюда?.. На Шляйбу?
— Придут, мама.
Красная подушка падает из рук Палтуски. В ужасе она смотрит на дочь, на солдат, которые сидят на лавке перед печью, и ее взгляд останавливается на их автоматах, а когда солдаты кивают, она обессиленно опирается о спинку кровати.
— Придут… — тяжело вздыхает она.
Потом смотрит на солдат.
— Но ведь… — в ее голосе появляется надежда, — все, что идут сюда, — партизаны, солдаты, штатские… У всех оружие. А вчера, — она понижает голос, — вчера куда-то на Буковину везли пушки! Много солдат приходило к нам напиться, говорили, что они еще немцам покажут! А сегодня утром привел отец троих партизан — русских, так они нашего Володьку, доктора, знают. Говорили мне, чтобы ничего не боялась! — Этот последний довод казался Палтуске наиболее убедительным. — Сейчас я тебя, дочка, уложу!
Она заботливо сняла с Мадленки намокшее одеяло и посмотрела на ее забинтованные ноги.
— Что же это они с тобой сделали, — шепчет Палтуска и с помощью солдат переносит Мадленку на взбитые перины и подушки постели. — Очень больно?
— Как-нибудь выдержу, — слегка улыбается Мадленка, — голову мне завязали только для дороги, осколок скользнул по кости, и было сотрясение мозга, вот с ногами еще полежу… Только не знаю, как перевязки…
— В госпитале дали бинты, — старший солдат вынул из-под брезента сверток и положил на стол. — Тут какие-то порошки и мази. Эх, — он махнул рукой, — лучше бы тебе улететь с тем самолетом, Мадленка!
— И тяжелее были… Знаете, мама, меня хотели увезти. В Киев, как Дюро Кубаня. Три раза меня отвозили из Быстрицы на Три Дуба, но не хватало мест. Володька сначала просил и ругался, чтобы только я летела, а потом сам помогал положить на мое место одного обожженного француза… Я думаю, так лучше… — она молча смотрела на мать. — А… Володя… не был здесь?
— Нет, не приходил. Многие его вспоминают… И те трое, сегодня утром. Его все должны любить. Он добрый… Ведь если бы мне кто другой про тебя такое сказал, я бы не пережила… Но Володька нас с отцом так уговорил, что я перестала бояться… И о тебе он уж так хорошо говорил. Любит он тебя, дочка, я давно заметила…
— Мама, — прерывает Мадленка.
Солдаты поднимаются, запахивают плащи.
— Ну мы пойдем, своих догонять надо…
— А издалека вы? — стала удерживать их Палтуска, собирая вечерять — большой каравай хлеба, пахнущий еще капустными листами, в которых она пекла его, сало, копченый овечий сыр, литровую бутыль спирта.
Черноволосый мужчина лет сорока отказывался вечерять, а худенький паренек несмело косился на угощение.
— Я из Вигляша, — сказал старший, — а Рудо из Михаловиц…
— Из Вигляша! — обрадовалась Палтуска. — Аничку Пашкову знаете?
— Уж она не Пашкова, месяца два-три как замужем…
— Замужем?! — вскрикнула Палтуска. — Да ведь сын мой Томаш года четыре тому будет, как с этой Аничкой познакомился на Радванской ярмарке. Ходил к ней потом в Быстрицу, она служила там. Я уж на Томаша сердилась, и так видели мы его раз в неделю, а как Аничку узнал, только придет в субботу из леса, умоется, переоденется, как в костел, — и к ней… Раза два и она тут была, понравилась мне. Думали, будет нам невесткой… Только потом Томаша в солдаты взяли, и уж два года ничего о нем не знаем. Пристава у нас уже выпытывали, не пишет ли чего… Люди говорили, что он к русским перебежал. Дай бог. А если бы погиб, прислали бы нам извещение…
— Так это ваш сын? — улыбнулся старший солдат. — Я Аничку хорошо знаю, ждала она вашего сына, это отец заставил ее замуж идти… Три недели тому был я дома, а назад шел до Зволена с одним парнем из Очовы, так он как раз из России вернулся с нашей бригадой. Говорил мне, что идет из Вигляша и товарищ его, что тоже должен скоро вернуться, наказывал ему передать привет подружке… Только старый Пашка в дом не пустил парня, когда узнал, что от Томаша.