— Самому мне умереть не страшно… — начал он.
— Я понимаю, чего ты страшишься, — сказал я.
— Но неужели нельзя позволить элдренам просто сдаться? Неужели они не могут просто признать, что Человечество одержало над ними победу, Эрекозе? Разумеется, один город…
— Я дал клятву. — Теперь печаль переполняла мое сердце.
— Но не можешь же ты… — Эрмизад слабо махнула своей тонкой рукой. — Мы ведь твои друзья, Эрекозе. Нам так приятно быть вместе. Мы… мы ведь действительно друзья…
— Мы принадлежим к разным народам, — сказал я. — И между нами идет война.
— Пощады я не прошу, — сказал Арджав.
— Знаю, — ответил я. — И ничуть не сомневаюсь в мужестве остальных элдренов. Я слишком много видел тому примеров.
— Ты связан клятвой, которую дал в порыве гнева, дал беспричинно, бесцельно, просто так, и теперь клятва эта привела к тому, что ты убиваешь тех, кого любишь и уважаешь… — в голосе Эрмизад было изумление. — Неужели ты не устал убивать, Эрекозе?
— Очень устал.
— Но в таком случае?..
— Но именно я все это затеял, — сказал я. — Иногда мне кажется, что это не я веду людей на битву, а они как бы толкают меня вперед. Может быть, весь я целиком — всего лишь их создание. Нечто, созданное волей Человечества. Может быть, я всего лишь лоскутный коврик, созданный ими из их представлений о самых различных героях. Может быть, никакой другой жизни у меня нет и не было, и когда я выполню свою задачу, то исчезну, поскольку исчезнет и чувство опасности, питающее души этих людей…
— Думаю, что этого не произойдет, — мрачно сказал Арджав.
Я только пожал плечами:
— Но ведь ты же не я. И у тебя не было таких странных снов…
— А тебе по-прежнему снятся эти сны? — спросила Эрмизад.
— В последнее время нет. С тех пор, как началась эта военная кампания, сны пропали. Они мучают меня только тогда, когда я пытаюсь понять, кто же я на самом деле такой. А когда я делаю то, что от меня требуется, сны оставляют меня в покое. Скорее всего, я просто призрак. И ничего больше.
— Вот этого я не понимаю, — вздохнул Арджав. — Мне кажется, тебе просто жаль самого себя, Эрекозе. Ты можешь проявить свою собственную волю, однако боишься это сделать! И вместо этого предаешься кровопролитиям, отдаешь душу на растерзание ненависти, позволяешь меланхолии мучать тебя. Ты пребываешь в такой тоске потому, что не делаешь того, что действительно хотел бы делать. Эти сны все равно вернутся, Эрекозе. Запомни мои слова — сны вернутся и будут куда более ужасны, чем виденные тобой когда-либо прежде.
— Довольно! — вскричал я. — Не надо портить наше последнее свидание. Я пришел сюда лишь потому…
— Ну и почему же? — Арджав поднял тонкую бровь.
— Потому что мне необходимо было поговорить с умными и воспитанными людьми…
— Поговорить с кем-либо, подобным тебе, — тихо проговорила Эрмизад.
Я обернулся к ней и вскочил:
— Нет! Я совсем другой, чем вы! Мой народ ждет меня там, за этими стенами! Они ждут, когда мы уничтожим ваше племя!
— Но между нами существует родство духовное, — сказал Арджав. — Эти связи тоньше и крепче кровных…
Лицо мое исказила гримаса, и я спрятал его в ладонях.
— Нет!
Арджав положил руку мне на плечо:
— Ты куда более настоящий человек, Эрекозе, чем сам позволяешь себе казаться. От тебя потребуется немалое мужество, если ты решишься серьезно переменить свою жизнь и образ мыслей…
Руки мои бессильно упали.
— Ты прав, — сказал я ему. — И этого мужества я в себе не чувствую. Я всего лишь меч. Некая сила, вроде урагана. Больше мне ничего не дано, больше я не позволяю себе ничего. Больше мне ничего не позволяют…
Эрмизад снова вмешалась в наш разговор. В голосе ее отчетливо звучала ярость:
— Ради тебя самого ты должен позволить этой второй половине твоего «я» одержать верх! Забудь о данной Иолинде клятве. Ты ее не любишь. У тебя ничего нет общего с той кровожадной толпой, которая следует за тобой столь послушно. Ты куда более великий человек, чем любой из них… чем любой из тех, с кем ты ведешь войну…
— Прекрати это! Довольно!
— Она права, Эрекозе, — сказал Арджав. — Мы ведь спорим с тобой не ради собственного спасения. Это спор во имя твоей души…
Я снова рухнул в кресло.
— Я так старался не позволять более сомнениям овладевать моей душой и вести простую деятельную жизнь воина, — проговорил я бессильно. — Вы правы я не чувствую никакого родства с теми, кого веду за собой… или с теми, кто толкает меня вперед… Но они ведь, несомненно, мой народ! И долг мой…