— Я... отдал приказ лично, — выговорил он наконец. — Это был наш человек. Это была операция против Ромула. Я не знал, что ты там будешь. Клянусь. Если бы знал…
— Ты знал! — отрезала она. — Ты знал, что я с ним! Ты следил за мной, твоё «я не знал» — это удобная ложь!
— Ты веришь ему больше, чем мне? — с хрипотой спросил он. — Тому, кто врал тебе с самого начала? Кто использовал тебя как щит? Ты думаешь, он святой?
— Я не думаю, что кто-то из вас святой! — она стиснула зубы. — Но хотя бы он не притворялся, что любит, чтобы потом предать!
Его лицо побелело.
— Я никогда не притворялся.
Он сделал шаг к ней, медленный, осторожный.
— Я люблю тебя, Николетта. Не по правилам. Не по клану. Не по разуму. Я люблю тебя, как зверь любит солнце — зная, что оно может сжечь. И всё равно ползти к нему.
Она смотрела на него — в этот момент растерянная, разорванная, уставшая.
— Тогда зачем ты всё разрушил? — прошептала она.
Лучиано отвёл взгляд. Он больше не был тем хищником, что силой тянул её к машине. Сейчас он выглядел, как побеждённый.
— Садись, пожалуйста, — повторил он, тише.
— Если ты еще раз соврешь мне хоть в одном слове… ты меня больше никогда не увидишь, — сказала она. — Я клянусь тебе, Лучиано.
Он молча кивнул.
Она села в машину. И двери захлопнулись — как удар сердца, которое больше не знает, кому оно принадлежит.
Машина тронулась с места, прорезая улицы, словно лезвие сквозь ткань прошлого. В салоне было тихо, слишком тихо. Лишь шорох шин и их общее, сдавленное дыхание. Николетта сидела, уставившись в окно, но взгляд её был не наружу — внутрь. В самую суть того, что сейчас распутывалось перед ней, как узел, который она боялась развязать.
— А что насчёт моей мамы? — спросила она глухо, не поворачивая головы. — И твоего отца. Ты знал? Кто убил её на самом деле?
Лучиано чуть дернул руль. Машина едва заметно качнулась. Он не ответил сразу. Сначала вдохнул. Медленно. Глубоко. Как будто нащупывал в себе остатки силы, чтобы произнести то, от чего его рвало изнутри.
— Я узнал не сразу, — начал он хрипло. — Когда начал искать тебя… в первые месяцы. Я не знал даже твоего настоящего имени, только браслет. И... несколько слов, что мама оставила тебе его.
Он наконец посмотрел на неё. Она тоже повернулась, и в её глазах было что-то острое, почти опасное. Слишком много чувств сразу.
— Это был он? — спросила она тихо, но в голосе звенела сталь. — Твой отец? Он убил её?
Лучиано кивнул. Один раз. Медленно. Как будто каждое движение шло наперекор боли.
— Да.
— Ты знал и молчал?
— Я... не сразу понял, что это она. Что та женщина из отчётов, с которой он приказал расправился — была твоей матерью. Он называл её предательницей.
Он замолчал. Пальцы дрожали на руле.
— Когда я понял, было уже поздно. Я не мог просто явиться и сказать: «Привет, меня зовут Лучиано, мой отец убил твою мать, а я не знаю, как с этим жить».
Николетта стиснула зубы. Грудь сжала тугая боль.
— А теперь ты знаешь, как с этим жить? — спросила она. — Теперь, когда я всё равно рядом, хоть и не знаю, кто ты на самом деле?
— Я знаю, что каждый день, проведённый рядом с тобой, — это искупление, на которое я не достоин. Я не прошу прощения за его грехи. Но если хочешь — можешь возненавидеть меня за то, что слишком долго молчал.
Она молчала. Повернулась обратно к окну. Только губы её чуть дрогнули.
— Я уже ненавижу себя за то, что всё ещё хочу тебе верить. — и с этими словами она прикрыла глаза. Чтобы никто — даже он — не видел, как в уголке ресниц дрогнула слеза.
А машина всё ехала.
Лучиано сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Его профиль казался выточенным из камня — ни одна эмоция не дрогнула на лице, но внутри него всё рушилось, словно здание, в которое попала мина.
— А ещё больше, — продолжила Николетта, голос её дрожал, но в нём уже не было ни страха, ни слабости, — я ненавижу себя за то, что вообще связалась с тобой. Что позволила тебе приблизиться. Что смотрела на тебя, как на спасение… как на что-то настоящее. А ты — тень. Ложь. Рана, которая не заживет никогда.
Он притормозил. Машина резко сбросила скорость, встала у обочины. Пальцы Лучиано оторвались от руля — медленно, с усилием. Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то неестественно тихое.
— Скажи это ещё раз, и я уйду, — произнёс он. — Навсегда. Если ты правда так думаешь — я исчезну. И ты меня больше никогда не увидишь.
— Ты думаешь, мне будет легче от этого? — прошептала она, не глядя. — Ты думаешь, я этого хочу? Да, я ненавижу себя за всё, что между нами было. Но ещё больше я ненавижу то, что... — она сжала кулаки, — ...что часть меня всё ещё не может перестать тебя любить.