В салоне повисло тяжелое, почти физическое молчание. Лучиано медленно повернул голову. Его глаза — карие, будто пропитанные гневом, болью, желанием — встретились с её. Он не шелохнулся, но внутри всё взорвалось.
— Я никогда не хотел причинить тебе боль, Летта. Никогда.
— Но причинил.
Он кивнул. Тихо. Смертельно.
— Да.
И вдруг она рассмеялась — глухо, устало, почти по-больному.
— Ну хоть тут ты не солгал.
И снова — тишина. Усталость. Надлом.
Он медленно откинулся в кресле. В его голосе больше не было ни власти, ни угрозы, ни воли к битве.
— Я не прошу тебя понять. Только запомни: то, что между нами, — было настоящим. Даже если всё остальное — нет.
Она смотрела на него. Долго. Словно хотела найти в этом человеке ответы на всё, что рвало её изнутри. Но ответа не было.
— Отвези меня домой, Лучиано.
Он молча завёл двигатель. А сердце их обоих продолжало кричать.
Он вел машину молча, будто последние слова Николетты отрезали ему голос. Город остался позади, в зеркале заднего вида исчезали улицы, на которых они любили, спорили, искали друг друга. И вдруг он резко свернул с трассы на узкую дорогу, ведущую в сторону холмов.
— Куда ты…? — Николетта повернулась к нему. — Я просила отвезти меня домой.
Он не ответил сразу. Только чуть крепче сжал руль и продолжал ехать, будто не слышал.
— Луччи, я серьезно. — Её голос стал твёрже. — Разверни машину. Сейчас же.
И тогда он заговорил — низко, хрипло, будто срывая слова из глубины груди:
— Ты больше не вернешься домой, Летта.
Он остановил машину посреди тишины — где не было ни камер, ни охраны, ни чужих глаз. Повернулся к ней и посмотрел прямо в душу.
— Ты моя. И больше я тебя не намерен отпускать.
— Что? — она выдохнула, сердце бешено заколотилось. — Ты… с ума сошёл? Это угроза?
— Нет. Это — истина. — Он наклонился ближе, его взгляд был ледяной и пылающий одновременно. — Ты думаешь, я смогу снова отпустить тебя после того, что было между нами? После всего, через что мы прошли?
Она отшатнулась, но он не приближался. Просто смотрел.
— Я не прошу у тебя разрешения, Николетта. Я не захватываю тебя силой. Ты уже моя — душой, телом, сердцем. Даже если сейчас ты отрицаешь это, даже если ты злишься. Но в ту ночь ты выбрала меня, а я тебя. Не словами — поступком. А это значит всё.
— Ты не имеешь права решать за меня.
— Я ничего не решаю. Просто больше не дам тебе убегать. От себя. От нас. От этой реальности, где ты нужна мне так, как воздух.
— А если я всё равно уйду? — прошептала она, чувствуя, как ноги предательски дрожат.
Он провёл пальцами по её щеке — не грубо, не властно, а почти с мольбой.
— Тогда я буду идти за тобой. Пока не устану. Пока ты снова не повернёшься ко мне. Потому что даже если ты уйдёшь — ты всё равно будешь моей.
Она закрыла глаза. Она должна была закричать, ударить, потребовать. Но вместо этого — дышала рядом с ним. И в этом дыхании жила правда, которую они оба боялись признать.
Потому что всё, что между ними было — не отпускало.
Глава 59
— Куда мы тогда едем? — голос Николетты был сдержанным, но внутри неё всё горело. Сердце стучало в висках. Она не могла понять: боится ли она того, что он скажет… или того, что уже знает ответ.
Лучиано не сразу ответил. Он смотрел прямо перед собой, как будто пытался заглушить внутреннюю бурю.
— Туда, где нас никто не найдёт, — наконец произнёс он. — Ни твой отец, ни Маркус, ни пресса, ни кровавые узы. Никто.
— Ты похитил меня? — она гневно повернулась к нему. — Скажи прямо, Луччи. Это похищение? Или попытка стереть всё, что я чувствую?
— Ты сидишь рядом со мной добровольно. Дверь не заперта. Но если ты выйдешь сейчас — ты не узнаешь правду. Ни обо мне. Ни о себе. Ни о том, зачем всё это началось.
— Ты опять играешь в тайны, — выдохнула она. — Ты всегда держишь карты при себе, а потом злишься, что я не верю тебе.
Он кивнул. Тихо, почти с уважением к её словам.
— Ты права. И потому я больше не буду молчать. Но я хочу, чтобы ты выслушала меня там… у воды. В том месте, куда я однажды мечтал привезти тебя — если бы всё было иначе.
Николетта молчала. Она чувствовала, как в груди поднимается всё сразу: страх, любопытство, предчувствие… и странная надежда. Будто всё, что до этого рвало её на части, — наконец должно обрести смысл.
Она медленно откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
— Хорошо, Луччи. Я выслушаю. Но если ты снова солжёшь… между нами всё кончено.
Он бросил на неё взгляд — не вызывающий, не победный, а ранимо человеческий.
— Тогда мне останется только молиться, чтобы ты простила. Потому что ты — всё, что у меня есть.