Выбрать главу

— Тогда будь. Здесь. Сейчас. Не как чья-то дочь. Не как чья-то невеста. Просто — Летта.

И она позволила себе быть. Хотя бы на одну ночь. Вдали от всего. Под звуки моря, где слова звучали чище.

Лучиано стоял спиной к ней, глядя в морскую даль. Ветер трепал его волосы, рубашка слегка колыхалась на плечах, как парус под натиском чувств, которые он больше не мог держать внутри.

— Я расскажу тебе историю, Белуччи, — заговорил он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но в нём слышалась глухая боль, застарелая, как рана, которая не заживает. — Историю любви и ненависти. Больше всего на свете я ненавидел твою фамилию.

Он медленно повернулся к ней, и в его глазах не было ярости. Только усталость. И горечь.

— С самого детства, Летта. Ещё когда я не знал, что ты существуешь. Я рос с этим чувством, как с тенью — фамилия Белуччи звучала в нашем доме, как проклятие. Мой отец… он говорил, что Ромулы украли у него всё. Гордость. Наследие. Женщину.

Николетта застыла, её губы чуть приоткрылись.

— Женщину?

— Твою мать, — кивнул он. — Да. Мой отец любил её. Или думал, что любит. А она ушла. Ушла к твоему отцу. Это стало началом конца. Он не простил. Ни ей. Ни клану. И вложил эту ненависть в меня.

Он подошёл ближе, остановился в шаге, почти касаясь её дыханием.

— Я вырос с мыслью, что Белуччи — это враг. Но когда впервые увидел тебя… эта фамилия стала смыслом. Я ненавидел, пока не влюбился. Понимаешь, как это? Жить в войне между чувствами и кровью? Желанием и долгом?

— И всё же ты молчал, — прошептала она. — Ты знал, кем была моя мать. И не сказал. Ты врал, Луччи.

Он кивнул.
— Да. Врал. Потому что боялся. Что, если ты узнаешь — исчезнешь. Что я потеряю тебя. Что стану таким же, как мой отец. Но я не такой, Летта. Я боролся с этим. Со всем, чему меня учили.

Он взял её за руку.
— Я не выбирал, где родиться. Но я выбираю, кем быть. И сейчас я выбираю тебя. Даже если ты меня ненавидишь.

Она молчала. Но в глазах её стояли слёзы.

— Ты не знаешь, сколько боли ты мне причинил, — прошептала она.

— А ты не знаешь, как я ненавидел самого себя… за то, что продолжаю любить тебя.

Между ними — тишина. Только море, как сердце, билось внизу.

Глава 60

Лучиано стоял перед ней, и в его глазах пульсировало нечто первобытное, дикое, опасное — и в то же время бесконечно человеческое. Он не пытался играть роль или прятаться за маской холодного наследника, к которому привык мир. Он был обнажён до самой сути — не телом, а душой.

— Если ты не такой, — прошептала Николетта, сжимая кулаки, — тогда отпусти меня.

Он замер. На миг показалось, что сейчас он сделает шаг назад. Отпустит. Уйдёт. Но вместо этого он шагнул ближе. Очень медленно, будто боялся, что её дыхание разрушит всё.

— Не могу, — хрипло выдохнул он. — Я сойду с ума, если отпущу тебя.

Её губы дрогнули.

— Ты не понимаешь, — продолжал он, и голос его стал чуть тише, чуть надломленнее. — То, что я к тебе чувствую… это больше, чем я могу контролировать. Это выше меня. Выше крови. Выше фамилий. Это боль и надежда одновременно. Это ты.

Он провёл ладонью по её щеке, едва касаясь, словно она была из стекла.

— Ты — моя единственная. Моя истинная. С первого взгляда. С первого прикосновения. С первой боли, что ты мне причинила, — он усмехнулся сквозь жар — я понял: назад дороги нет. Я твой. Даже если ты никогда не простишь меня.

Николетта закрыла глаза, сжав зубы. Её грудь тяжело вздымалась.

— Луччи…

— Я не прошу, чтобы ты простила, — перебил он, срываясь на шёпот. — Только… только не заставляй меня снова терять тебя. Я умру, Летта. Не в бою. Не от руки Маркуса. Я умру изнутри. Потому что жить без тебя — значит не жить.

Её глаза встретились с его. И в них всё ещё был страх. Всё ещё была боль. Но рядом с ними — огонь. Тот самый, который никогда не исчезал между ними. Невыносимо настоящий.

— А если я скажу, что не могу больше, Луччи? Что не могу быть частью этого?

— Тогда я отступлю, — сказал он после паузы. — Но только один раз. Один шаг назад. Чтобы ты увидела: мне не нужно владеть тобой. Мне нужно быть рядом. Рядом с той, кого я выбрал всем, что у меня осталось.

Он взял её ладонь и прижал к своему сердцу.

— Я больше не отступлю, Летта. Потому что ты — мой дом. Единственный, что я знал.

И в этот момент она почувствовала: он не лгал.

Лучиано улыбнулся той полуразбитой, искренней улыбкой, которую Николетта видела у него лишь однажды — в ту самую ночь, когда он впервые признался в чувствах, не говоря ни слова. Его пальцы всё ещё сжимали её ладонь, сердце билось быстро, неровно, как у зверя, загнанного в угол — только теперь он не собирался бежать.