— Я знаю, — тихо сказал он. — Лучше, чем тебе кажется. Гай Ромул всегда держал нож за спиной. Для всех. Даже для сына и его приближенных.
Николетта прищурилась.
— Ты хочешь сказать, что он...
— Он давно хотел избавиться от Маркуса. С того дня, как тот начал задавать слишком много вопросов. Как стал слишком похож на свою мать. Ты не знаешь всех деталей, Летта, но между ними всегда была война. Холодная. Семейная. И беспощадная.
— А то, что теперь пытаются повесить это всё на Рема — чья это игра?
Маттео усмехнулся безрадостно.
— Игра стара как сам Рим. Когда хочешь уничтожить врага — сначала разрушь его имя. Пускай его проклянут ещё до смерти. И тогда, когда его убьют, мир только выдохнет с облегчением. Тебе покажут статьи, кадры, обвинения. Его сделают чудовищем. И никто не станет спрашивать, кто поджёг особняк Белуччи. Все уже будут знать ответ. Им его подадут на блюде.
Николетта сжала плед у себя на коленях, словно пытаясь удержаться в этом водовороте.
— Но ведь ты друг Маркуса…
— Я и друг Лучиано Рема тоже.
Она посмотрела на него напряжённо.
— Ты веришь, что он невиновен?
— Я не верю, — ответил Маттео спокойно. — Я знаю. Если бы он хотел разрушить семью Белуччи — он начал бы с тебя. Но ты цела. Более того — он женился на тебе. Он мог использовать тебя как рычаг. Но не сделал этого.
— А кто тогда?
Маттео подошёл ближе, сел напротив.
— Те, кто давно хотел крови. Те, кто боялся, что ты станешь больше, чем просто дочь Белуччи. Те, кто ненавидит твою мать, потому что она отказалась быть игрушкой. Это всё не о любви, Летта. Это всё — про власть.
Она резко встала.
— Значит, я больше не просто пешка. Теперь я — угроза.
— Нет, — Маттео посмотрел на неё твёрдо. — Теперь ты — единственная, кто может изменить правила игры. Только ты. Поэтому они и боятся. Поэтому они и убивают. Поэтому — ты жива. Пока. Но тебе придётся сделать выбор. Не между мужчинами. А между тем, кем ты была… и тем, кем ты можешь стать.
Николетта посмотрела в окно. Над горизонтом медленно бледнел рассвет.
— Пусть боятся, — прошептала она. — Теперь и я хочу крови. За всех, за почти три тысячи лет слез и разбитых судеб.
Маттео встал с кресла и подошёл к ней, его голос стал тихим, но в нём звучала сталь:
— Мы спланируем месть, Летта. Не грубую, не примитивную. А тонкую. Изощрённую. Ту, что ударит не по телу — по сердцу, по имени, по власти. И никто не увидит, откуда пришёл удар… пока не станет слишком поздно.
Он положил руку ей на плечо, мягко, по-дружески.
— Но нам нужно время. Время, чтобы понять, кто именно поставил подпись под этой бойней. Кто отдал приказ. Кто нажал на спуск. Мы не можем ошибиться. Один неверный шаг — и они добьют всё, что осталось от нас.
— А ты мне поможешь?
— Я уже помогаю, — твёрдо сказал Маттео. — Я поклялся себе, что однажды встану по ту сторону. И вот — я здесь. Всё, что я умею, всё, что я знаю — в твоём распоряжении.
Николетта глубоко вдохнула, сдерживая бурю внутри. Её глаза были сухими, голос ровным, но внутри разгорался ледяной огонь.
— Мы отнимем у них всё, что они любят, — медленно проговорила она. — Только не криком и кровью. А так, чтобы они сами разрушили друг друга. Под давлением страха. Под весом правды.
— Именно так, — кивнул Маттео. — В этом мире есть только два оружия сильнее пули. Информация. И время.
Она сжала его руку:
— Тогда начнём. Сначала мы разложим их союзников. Потом вытащим наружу тайны. Поставим их перед выбором. Слово за слово, шаг за шагом — они падут. Один за другим.
— Ты не та девушка, которую я впервые увидел с маркусом, — с уважением произнёс Маттео.
Николетта взглянула на него холодно, с огнём в глазах:
— Та девушка умерла в ту ночь, когда сгорел мой дом. Теперь я впервые горжусь что я — Белуччи. Последняя. И я заставлю их помнить это имя… до последнего вздоха.
Она выдохнула, а потом спросила.
— Но зачем тебе ввязываться во все это? Какую цель преследуешь ты?
Маттео задержал взгляд на Николетте. Его лицо оставалось спокойным, но что-то в глазах дрогнуло — будто трещина в броне, которую он годами носил.
— Хороший вопрос, Летта, — тихо произнёс он. — Зачем мне всё это?
Он отошёл от окна, сделал несколько шагов по комнате, будто подбирая нужные слова. В его движениях было что-то усталое — как у человека, который слишком много видел.
— Я был там, рядом, когда всё начиналось. Слишком близко. Я видел, как рушатся семьи, как дружба становится пеплом. Я видел, как твой отец и Гай Ромул пожимали друг другу руки… и как в тот же вечер за твоей спиной подписывались договоры на твою судьбу. Я знал, что всё это ложь. Но молчал.