— Найду. Верну. Даже если для этого придётся стать тенью самого ада.
Лучиано стоял неподвижно, пока Дарио не прервал его размышления.
— Ромул пришел в сознание.
— Тогда поехали, — с ледяной решимостью сказал Рем.
Комната была погружена в полумрак. Тусклый свет у изголовья кровати едва касался стерильных простыней. Пахло лекарствами, старой кровью и чем-то ещё — чем-то безвозвратно потерянным.
Маркус лежал неподвижно, его лицо — бледное, как мрамор. Губы — сжаты. Глаза смотрели в потолок, не мигая. Он уже не кричал, не злился, не умолял. Он просто был.
Когда дверь открылась, он даже не повернул головы.
— Ты пришёл закончить? — глухо выдохнул он.
Лучиано прошёл внутрь. Шёл медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Он выглядел не как победитель. Он выглядел так, как чувствовал себя — сломанным.
— Нет, — тихо сказал он. — Я пришёл... поговорить.
Маркус хрипло рассмеялся.
— Ты всё выиграл, Рем. Город, власть, её… А теперь хочешь слов?
— Нет, Маркус. Мы оба проиграли, — с болью произнёс Рем и сел на край кровати. — Она ушла.
Тишина. Такая, что звенела в ушах. Только капельница позади щёлкала своим ритмом — как напоминание, что время неумолимо идёт, даже когда всё остальное остановилось.
— Ушла? — голос Маркуса надломился. — Куда?
— Я не знаю. Никто не знает. Она исчезла. Оставила письмо… И, впервые за всю эту чёртову историю… — он сжал кулаки, — …я не знаю, ради чего жить дальше.
Маркус отвёл взгляд. Он молчал долго. Потом выдохнул:
— А я… даже больше не мужчина. Ни ходить. Ни сражаться. Ни быть с ней. Ни защищать. Ни мстить. Пустота. Ты понимаешь?
Рем опустил голову. Впервые в его глазах не было ярости. Только усталость. И отчаяние.
— Я понимаю. Потому что тоже пуст. Без неё… борьба за Рим — это просто крики мёртвых. Для кого? Ради чего? Мы… стали продолжением ненависти. Но она была другим. Она — свет.
Маркус закрыл глаза. Его губы дрогнули.
— Тогда убей меня. Ты же всегда этого хотел, правда? Сделай это сейчас. Потому что жить вот так… Я не могу. Это всё он. — Его голос стал резче. — Это всё из-за него. Гай Ромул. Он сделал нас чудовищами. Он толкал, давил, внушал… Я с детства мечтал стать таким, как он. И в итоге… стал никем.
Лучиано медленно поднялся.
— Я не могу убить тебя, Маркус. Не потому что жалею. Потому что пообещал ей, потому что ты — живой свидетель. Она должна услышать правду. От тебя. От нас обоих. Если мы хотим хоть что-то исправить… Это не месть. Это — искупление.
Маркус слабо усмехнулся.
— Искупление… Ты в это веришь?
— Нет, — просто сказал Рем. — Но она верила.
Они оба замолчали.
Два врага. Два мужчины. Два обломка древнего мира, окружённого кровью, ложью и проклятой фамилией.
И впервые — они были не врагами. Они были — одинаково одинокими.
Комната будто сжалась, когда Маркус и Лучиано остались одни. В воздухе повисло нечто странное — не ненависть, не злость. Скорее усталость. Глубокая, выжженная изнутри усталость.
Маркус посмотрел на Рема с иронией и болью:
— Как смешно, правда? Мы, два убийцы, два бастарда римской крови… сидим в одной комнате и говорим, как сломленные старики. — Он горько усмехнулся. — А ведь нас учили быть богами.
Лучиано кивнул, присаживаясь напротив него.
— Нас учили быть машинами. Без чувств. Без сомнений. Только клан, только кровь, только воля отцов. Ни одна женщина, ни одна жизнь, ни одна любовь не значила больше, чем власть и многовековая месть.
Он замолчал, а потом добавил:
— А она… Она всё изменила, по крайней мере для меня, я даже думал, что могу оставить это все, Рим, месть, борьбу за власть и остаться с ней жить на лодке, путишествовать.
Маркус глубоко вдохнул.
— Чёрт возьми, я тоже об этом думал. Думаю, она спасла нас обоих. И теперь исчезла. — Он сжал кулаки. — И если её не вернём, мы не стоим ни черта. Ни ты. Ни я.
Наступила пауза.
— Маттео был прав, — тихо сказал Лучиано, почти себе. — Мы с тобой… не такие уж и разные. Мы оба любили её. Мы оба потеряли всё. Мы оба стали пешками. Только теперь… пора стать теми, кто смахнёт фигуры с доски.
— Маттео? — переспросил Ромула.
— Да ладно, не говори, что ты не знал. Мы познакомились с ним в Женеве. Он все уши мне прожужжал, что хочет, чтобы мы с тобой встретились, пока не понял, кто я.
— Я знал, что между нами предатель, но и предположить не мог, что это именно Маттео.
— Маттео не предатель, Маркус. Он скорей миротворец и дипломат, думаю, ты и сам знаешь это.
Маркус посмотрел на него пристально. Впервые — без зависти. Без ненависти. Только с пониманием.