Вместо себя она оставляла запах своего тела. Свой след в его постели. И разорванное платье — как немой символ сделанного выбора.
Она посмотрела на него в последний раз, затем она тихо, почти беззвучно вышла из квартиры, растворяясь в ночной тишине.
Домой Николетта шла не спеша. Ночной Рим был прекрасен — улицы чуть влажные от вечерней росы, воздух теплый, терпкий, пропитанный запахами жасмина, нагретого камня и сигаретного дыма из уличных кафе, где всё ещё кто-то смеялся.
Её ноги ступали легко, будто по воздуху. Она все еще чувствовала на себе его прикосновения, запах, голос. Всё внутри нее дрожало — от страха, от облегчения, от желания, от тайны.
Подойдя к родному кварталу, она свернула на боковую улицу и вдруг — визг тормозов. Перед ней резко остановился мотоцикл, выхлоп вырвался в воздух, и знакомый силуэт спрыгнул с сиденья.
— Николетта?! — голос прозвучал напряженно.
Она замерла. Перед ней стоял Нико — её брат-близнец. Лицо злое, глаза сверкали, кулаки сжаты.
— Где ты была? — спросил он тихо, слишком тихо.
— Я… просто гуляла, — попыталась она сохранить спокойствие, запахнув сильнее на себе толстовку.
Он оглядел её с головы до ног. Его взгляд задержался на чужой одежде. Его глаза сузились.
— Это не твоя вещь. Где твоё платье? Что ты сделала, Летта? — голос срывался на рык.
— Отстань, Нико. Я не обязана тебе ничего объяснять, — голос её был резким, но дрожал.
— Ты всё-таки это сделала… Ты правда это сделала? — он шагнул ближе. — Ты… потеряла ген?
Николетта молчала.
— Ты не понимаешь, чем это обернётся! — прошипел он. — Отец... Альфа... Маркус… Все!
— Я не вещь, Нико, — сдержанно, но уверенно сказала она. — Я не принадлежу клану по праву собственности.
Брат резко развернулся, провёл рукой по волосам, не зная, что сказать. Потом снова взглянул на неё, уже не с яростью — с болью.
— Я просто не хочу потерять тебя. Мы связаны. Ты — моя сестра. Волчица. Или должна была ею стать…
— Я все еще решаю, кто я. — Она прошла мимо него, не оглядываясь. — И это мой выбор.
Николетта остановилась. Ночной ветер тронул её волосы, запах улицы уже не чувствовался — только жар в груди.
— Так ты это сделала?.. — снова прозвучал голос Нико. Уже тише. Почти шёпотом.
Она медленно выдохнула, сжала пальцы в кулаки под рукавом чужой толстовки.
— Нет, — произнесла она тихо, но ясно. — Не до конца.
Нико резко подошёл ближе.
— Что значит «не до конца»?
— Я была на грани, — сказала она, поворачиваясь к нему. В ее глазах отражались звезды и странная, взрослая усталость. — Но я остановилась. Потому что... в какой-то момент поняла, что бегу не от замужества. А от себя.
Нико изучал её лицо, потом опустил взгляд.
— Ген ещё можно пробудить? — спросил он, почти не дыша.
— Да. Пока да.
Он кивнул, облегченно, но не с радостью — с осознанием, что всё стало куда сложнее.
— А он? — спросил он.
— Кто?
— Тот … с кем ты была. Он знает, кто ты?
Николетта отвела взгляд.
— Нет. И я не хочу, чтобы знал.
Пауза. Ветер.
— Значит… ты всё ещё можешь стать волчицей, — с глухой надеждой сказал Нико.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Я всё ещё могу стать собой, — ответила она. — А не тем, кем от меня ждут быть.
— Пошли домой, пока тебя никто не увидел, — сказал Нико, оглядываясь настороженно.
Но было уже поздно.
У особняка Белуччи, прямо у парадных ворот, в тени кипарисов, стоял их отец.
Суровый, как всегда. Величественный, с каменным лицом, которое не выражало ни гнева, ни разочарования. Только бесстрашную оценку.
Николетта едва заметно сжалась. Его взгляд был холодным, пронизывающим, как у охотника, смотрящего на дичь.
— Где ты была, Николетта? — голос прозвучал негромко, но в нём чувствовалась угроза, от которой внутренности скручивало в узел.
Она выпрямилась, по-прежнему в толстой мужской толстовке, запах которой всё ещё держал её на плаву.
— Гуляла. Ночь такая красивая.
— В чужой одежде? — отцу не нужно было кричать. Он убивал тишиной.
Нико хотел что-то сказать, но отец поднял руку.
— Я разговариваю с ней. Ты — Белуччи. И ты забываешь, что кровь — долг. И что всему есть цена.
— Иногда цена слишком высока, — ответила она. — Даже для стаи.
Он приблизился на шаг, его глаза были цвета стали.
— А ты решаешь, что слишком высоко? Ты, у которой ещё не пробудился даже ген?
— Может, именно поэтому я ещё могу чувствовать, — тихо бросила она.