— Они в городе, — сказал за его спиной Дарио, входя в номер с ноутбуком в руках. — Гостиница на холме, охрана минимальная. Работают через посредников. Ты был прав, это она. А в месте с ней Маттео Сави. Николетта зарегистрирована, как Ники Белл. Тео — как М. Россини. Всё юридически безупречно. Они купили еще два здания, связанных с активами Ромула. Цепочка ведет к фиктивному трасту, зарегистрированному в Нью-Йорке.
Лучиано молча кивнул. Всё было аккуратно, почти гениально. Почерк Николетты. Такая же, как её мать: осторожная, проницательная, умная до боли.
— Я хочу, чтобы наши люди наблюдали за ней круглосуточно. Никто не должен знать, что мы здесь. Даже она.
— Уже сделано. Команда готова, установили камеру у главного въезда и внизу у ресторана. Подключил планшет, — Дарио показал ему поток с камеры. — Вот она. Ники Белл собственной персоной.
На экране она появилась, как вихрь — всё такая же, как прежде, и совсем другая одновременно. Волосы убранные в пучок, тёмные очки, строгий костюм, словно выточенный из стали. Но походка... движения... это была она.
— Она изменилась, — глухо выдохнул Рем. — Но я бы узнал её даже сквозь огонь и пепел.
Он подошёл ближе, всматриваясь в экран, будто хотел дотронуться до её образа.
— Князь Монако сегодня устраивает закрытый вечер. У нас есть шанс подобраться ближе. Надо заставить князя пригласить нас.
— Сделай звонок, — коротко бросил Лучиано. — Пусть он вспомнит, сколько мы когда-то сделали для него. Он пригласит нас. Он не посмеет отказать.
— А если она нас узнает?
Лучиано повернулся к нему. В его взгляде была боль, превращенная в решимость.
— Тогда она поймёт, что прятаться больше бесполезно. И что любовь — это не то, от чего можно сбежать навсегда. Даже если зовёшь себя по-другому. Даже если думаешь, что умерла.
Он посмотрел на вечернее небо, где солнце уже скользило к линии горизонта.
— Вечером мы будем на той вечеринке. И если Боги Рима милостивы — я увижу её глаза. Услышу, как она снова назовет меня… Луччи.
Сквозь тонкие шторы струился золотистый свет фонарей набережной, смешиваясь с мерцанием огней Лазурного берега. В люксе отеля «Hôtel de Paris» стояла почти священная тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом ткани и приглушенным звуком запонок, защёлкнутых на манжетах.
Лучиано стоял перед зеркалом, застегивая последнюю пуговицу безупречно сшитого на заказ смокинга от Brioni. Чёрный, как ночь, с тонкой атласной отделкой по лацканам, он садился на его фигуру с идеальной точностью. Ворот рубашки ослепительно белый, галстук-бабочка завязан вручную, как он привык — с легкой небрежностью, в которой чувствовалось бесспорное благородство.
Он посмотрел на себя в зеркало.
Широкие плечи, прямая спина, острые скулы, застывшие в маске спокойствия, в глазах — хищная сосредоточенность. Ни одной лишней эмоции. Он был не просто красив — он был опасно красив, как древний римский клинок, блестящий и смертоносный.
Запонки — массивные, из черненого золота, с гравировкой в виде волчьей головы — защелкнулись с сухим щелчком. Символ силы. Символ клана.
Он провёл пальцами по коротким, идеально уложенным волосам и скользнул взглядом по линии подбородка — брился он сегодня лично. У него не было права на ошибку. Всё в этот вечер должно было говорить: "Я здесь, чтобы вернуть то, что моё."
Лучиано отступил на шаг, оценивая отражение в зеркале. Он не просто собирался на бал. Он собирался на войну. Под музыку вальса и звон хрустальных бокалов.
— Сегодня, Николетта, — тихо произнёс он, — ты вспомнишь, кто я. И кем ты была… когда называла меня своим.
Он расправил лацканы, застегнул часы, и, не оглядываясь, вышел из номера. Внизу уже ждал Bentley с гербом Рема на дверце.
Охота началась.
Толпа мерцала золотом и бриллиантами, смеясь и гремя бокалами, как штормовой прибой. Монотонные диалоги дипломатов, светских львиц и аристократов сливались в фоновый шум, почти не проникая в сознание Лучиано. Он двигался по залу, как хищник среди павлинов — в безупречном костюме, с ледяным взглядом и намерением, которое можно было почувствовать, не зная ни одного его слова.
Но её не было.
Он уже обошёл два зала и часть мраморной галереи, притворяясь вежливым, отвечая формальными улыбками и едва слышными репликами. Князь приветствовал его лично, бокал с дорогим шампанским — в руке, политическая элита Европы — в радиусе пяти метров, а Николетты всё ещё не было.
С каждой минутой раздражение в нём росло. Челюсть сжималась, пальцы с силой обхватывали ножку бокала. Она должна была быть здесь. Он знал. Его люди установили точную информацию — она приглашена, она прибыла. Но где она?