Летта. Николетта Белуччи. Его охотница.
Он знал, что она задумала. Знал, что завтра — финальный ход. Она выследила Гая Ромула. Планировала публичный крах старого порядка, разоблачение, скандал, в котором он утонет. Она собиралась вырвать Рим с корнями. Ради справедливости. Ради отца. Ради всех, кого они потеряли.
Но если она пойдет до конца… если поставит эту точку… может оказаться, что она заплатит слишком высокую цену.
И это сводило Лучиано с ума.
Он знал Летту. Слишком хорошо. Её решимость, упрямство, холодную ярость под внешним спокойствием. Она сделает всё, чтобы довести до конца. Даже если на чаше весов будет её жизнь.
— Dannazione (проклятье), — прошипел он, оттолкнувшись от перил. Он метался по террасе, как зверь в клетке. Дарио молча наблюдал из-за колонны, не вмешиваясь. Он знал — сейчас всё решается не словами, а тишиной.
— Если я позволю ей закончить это самой, я могу её потерять. Навсегда. — Голос Лучиано был низким, хриплым. — Она думает, что справедливость — это свобода. Но свобода без неё мне не нужна.
Он опустился на скамейку, опершись локтями на колени. В глазах — боль, которую не прикроешь ни дорогим смокингом, ни статусом Рема.
— Она ведь всегда была сильнее нас, правда, Дарио? — с горечью усмехнулся он. — Ни один из нас не смог её удержать.
— Но ты был единственным, кого она выбрала, — тихо ответил Дарио. — Не как оружие. Как мужчину. Как судьбу. Без имен, без титулов.
Лучиано поднял глаза. Там не было сомнений. Только решение.
Он поднялся.
— Я заберу её. Даже если она будет сопротивляться. Даже если она будет меня ненавидеть. Пусть. Зато будет жива.
— А Рим? — осторожно спросил Дарио.
Лучиано обернулся.
— Рим — подождёт. Моя империя — она.
И в этот момент он больше не был просто Ремом. Он был мужчиной, который выбрал любовь. Даже если она приведёт его к гибели.
Глубокая ночь окутала Монако тяжелым бархатным покрывалом. Звезды мерцали тускло — как будто и они затаили дыхание. Город затих, дожидаясь рассвета… или бури. Лучиано Рем, как и прежде, не собирался ждать. Он действовал.
Он отдал приказ Дарио подготовить самолёт. Борт должен быть готов к взлёту к рассвету. Он не сказал ни зачем, ни куда — просто холодно взглянул и сказал:
— Она едет со мной. Хоть в цепях.
Он не чувствовал усталости. Ни в теле, ни в душе. Только решимость, глухой стальной звон в груди, зов крови и любви.
Проникнуть в гостиницу Ники Белл было непросто. Но у Рема были свои ходы — он всё ещё знал, как ломать замки и людей. Он изучил план здания, перехватил охрану, отключил сигнализацию на нужном крыле. Лифт остановился на её этаже — медленно, бесшумно.
Когда он вошёл в номер, всё вокруг дышало её запахом. Лавандовый шлейф на простынях, кожаная куртка на спинке кресла, ноутбук, оставленный на полке.
— Что ты со мной делаешь, Летта… — прошептал он.
Николетта вышла из ванной, обернутая в пушистый махровый халат, с полотенцем, туго скрученным на голове. Её кожа всё ещё хранила тепло пара и запах дорогого геля с нотками кедра и цитруса. В комнате было полумрачно — горела лишь одна бра, отбрасывая мягкий свет на постель и зеркало. Она тянулась за своим телефоном, когда…
— Тише, Луччи… Это я.
Он закрыл ей рот ладонью прежде, чем крик сорвался с губ.
Глаза Николетты распахнулись в панике, сердце глухо застучало в груди, как барабан войны. Но в тот же миг она узнала его — голос, запах, пульсирующее напряжение в воздухе.
Лучиано стоял перед ней — из тени, из прошлого, из самой её боли.
Она вырвалась, дрожащими пальцами стянула его руку с лица, отступила на шаг, прижавшись к столу. Бешено хлопая ресницами, всматриваясь в его черты, будто боялась, что это призрак.
— Ты… ты сошёл с ума! Как ты сюда попал? Что ты здесь делаешь? — прошептала она, срываясь на хрип.
Он не отвечал сразу. Его глаза скользили по ней — жадно, глубоко, будто он мечтал об этом моменте пять лет и больше не мог сдерживать себя. В её взгляде — тревога, страх, злость, воспоминания. В его — всё то же, что и в день, когда он женился на ней.
Любовь. Чистая, безжалостная, без права на спасение.
— Я не мог больше ждать, — сказал он наконец. Его голос звучал ниже, чем она помнила, — сдавленно, глухо. — Ты не должна была идти на это одна. Не должна была снова исчезнуть.
— Теперь это и моя война, — прошептала она. — Не мешай.
Он подошёл ближе. Её дыхание участилось.
— Ты — моя война, Николетта. И моя тишина. Всё, что у меня есть, началось с тебя.