— Тогда скажи мне, — прохрипел он, выпрямляясь, — скажи, что ничего не почувствовала. Что тебе было все равно. Только в глаза посмотри и скажи.
Она молчала. Несколько долгих секунд.
— Ты не понимаешь, — наконец сказала она, почти шёпотом. — Это и есть проблема. Я чувствую слишком много.
Он сделал шаг ближе, но медленно, осторожно, без давления.
— Тогда не убегай. Не от меня. Не от нас.
— Ты поцеловал меня силой. — Голос её снова дрогнул. — А я… я ударила тебя. Знаешь, почему?
Он кивнул.
— Потому что иначе я бы не остановился.
Их взгляды встретились. Между ними снова повисло электричество — тягучее, горячее, опасное. Но в этот раз он не прикоснулся. Только стоял, сдерживая волю, сдерживая инстинкт, и ждал.
— Уходи, — сказала она.
На его лице не было ни гнева, ни обиды — только тень, которая легла на черты, как пепел на пылавший прежде костёр. Он смотрел на неё долго, словно пытался запомнить каждую деталь: влажные кончики волос, торчащие из-под полотенца, складки на халате, едва заметную дрожь пальцев, сжавшихся в кулаки.
— Как скажешь, — тихо произнёс он.
Он не стал говорить ничего больше. Не стал оправдываться, умолять, спорить. Только шагнул к двери, медленно, с достоинством хищника, который уходит не потому, что слаб, а потому что уважают границы своей добычи.
Перед тем как взяться за дверную ручку, он обернулся через плечо. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь:
— Нет, нравится тебе это или нет, ты — всё, что у меня есть. Всё, что когда-либо имело значение. У меня есть кое что для тебя, — сказал он.
Он вытащил что-то из внутреннего кармана пиджака.
— Что это? — спросила она.
— Наше свидетельство о браке, Никки Белл. Ты моя жена, ты принадлежишь мне, поэтому я не могу уйти, как бы ты меня не просила.
Она замерла. Как будто слова, вылетевшие из его уст, ударили сильнее, чем всё, что он мог бы сказать до этого.
— Что? — голос её дрогнул. — Ты принёс… ты… зачем?
Он медленно подошёл ближе, держа в руках свернутый в четыре лист. Открыл. И там, на кремовой бумаге с гербовой печатью, было написано её имя. Николетта Белуччи. И рядом — Лучиано Рем. Дата. Подписи. Их и свидетелей. Всё было по-настоящему.
— Потому что ты забыла, — сказал он. — Забыла, кем ты стала в тот день. Забываешь, как смотрела на меня, когда клялась быть рядом. А я не забыл ни на секунду. Ни слова.
— Это… — она взяла лист с дрожью в пальцах. Глаза скользнули по знакомым строчкам. Сердце билось гулко, слишком громко. — Это ничего не значит теперь. Тогда была другая жизнь. Другая я.
Он взял её за запястье, мягко, но твёрдо, заставив её поднять глаза.
— Нет. Всё это время ты пыталась стать кем-то другим. Пряталась под новым именем, новым стилем, новыми целями. Но ты не исчезла. Я чувствовал тебя в каждом шаге. Ты — Николетта. Моя Луччи. Жена Альфы. Моя жена. Моя Луна.
— Ты не имеешь права… — прошептала она, и вдруг поняла, как бессильно звучат её слова.
— Я не прошу. Я напоминаю. — Его голос опустился до шёпота. — И если ты скажешь, что никогда меня не любила — я уйду. Но если ты промолчишь, значит, ты всё ещё моя.
Он стоял так близко, что она чувствовала жар его тела. Так близко, что весь мир сузился до звука его дыхания. До пульса у себя в горле.
Но она молчала.
Она не могла — ни солгать, ни признать. Только смотрела в глаза тому, кого хотела забыть — и в ком всё ещё тонула.
Он снова заговорил:
— Ты принадлежишь мне, Николетта. Как я принадлежу тебе. Ни время, ни враги, ни проклятые фамилии не могут изменить того, что мы создали. Ты можешь разорвать бумагу, сжечь мое имя, сбежать снова. Но внутри ты всё равно моя.
Он наклонился ближе, и тихо, почти ласково, прошептал ей на ухо:
— Спроси свое сердце, и оно скажет тебе правду. Как оно билось сейчас, когда ты увидела меня. Как дрожат твои пальцы. Как твоя душа кричит, даже если губы молчат.
Тишина повисла между ними, натянутая как струна, готовая порваться от любого вздоха.
И Николетта… всё ещё молчала. Но уже не сопротивлялась.
— Нет, не хочу, уходи, завтра у меня важная встреча, не мешай мне закончить начатое, — уверенно заявила она.
Лучиано посмотрел на неё, а потом быстро нажал на сонную артерию. Летта даже не поняла что произошло. Она потеряла сознание. Он подхватил ее на руки.
Тело Николетты обмякло в его руках, как трепетный цветок, внезапно сорванный ветром. Он удерживал её крепко, но бережно — как сокровище, как проклятие, как единственную истину, которую не смог забыть за пять долгих лет.
— Прости меня, amore... — прошептал он, сдерживая горечь во рту. — Но ты слишком упряма, чтобы видеть ловушку, пока она не сомкнется. А я не позволю ей сомкнуться на тебе.