Он поправил сползший ворот халата, прикрыл её лицо своими ладонями. Сердце стучало яростно. Не от страха, нет — от ярости, что она опять была готова идти одна, в самое логово зверя, к тому, кто уже раз разрушил её жизнь.
— Ты не идешь к нему, ты не отдашь себя этому чудовищу, — выдохнул он сквозь зубы. — Если для этого мне придется снова стать тем, кого ты возненавидишь — будь по-твоему. Но я спасу тебя.
Он взял её на руки, так же как тогда — в день их тайной свадьбы на яхте, когда она шептала ему «да», не отводя взгляда. Тогда он поклялся, что защитит её. Он не знал, какой будет цена. Но теперь она стала ясна.
Он прошёл мимо ванной, бросил взгляд на её одежду, на аккуратно сложенный план встречи, распечатки, и ещё одну — с фотографией Гая Ромула.
— Ты думала, что сможешь перехитрить волка? — прошептал он. — Но ты сама стала добычей.
Он вышел в коридор, за ним уже шагал Дарио, молча приняв ситуацию. Лучиано отдал короткий приказ:
— Мы уходим. Немедленно. Всё должно выглядеть, как будто она покинула отель одна.
— Есть, синьор.
— Мы летим в Альпы. Там, где никто нас не найдёт.
Он ещё раз посмотрел на её лицо. Такая упрямая. Такая красивая. Такая его.
— Я не позволю тебе умереть, Летта. Даже если за это ты будешь меня ненавидеть всю оставшуюся жизнь.
И он скрылся в ночи, неся свою жену подальше от Рима, от мести, от крови. В надежде, что любовь когда-нибудь простит.
Глава 80
Ники Белл
Она проснулась резко, как от толчка, от легкой турбулентности или от внутреннего тревожного сигнала, который в последние годы никогда не подводил. Веки с трудом поднялись, перед глазами — приглушенный свет, мягкий шелест вентиляции, запах кожи и кофе… Не гостиничный номер. Не её постель.
Небо.
— Что за… — выдохнула она, сев, прижимая к себе всё тот же махровый халат.
Просторная кабина частного самолета. Белая кожа кресел. Занавешенные иллюминаторы. На маленьком столике — стеклянный графин с водой и аккуратно сложенная записка. Её сердце застучало, гулко, болезненно. Она помнила… ванную, свои мысли… и его.
— Рем… — прошептала она, и имя словно ножом полоснуло по горлу. — Нет. Нет, нет, нет…
Она сорвала записку со стола. Чёрные, ровные буквы на белой бумаге:
«Ты не оставила мне выбора. Если бы я дал тебе дойти до него, я бы потерял тебя. Прости, если можешь. Если нет — ненавидь. Но живи.
Твой муж, Рем.»
Слова полыхнули в сознании, как пламя. Муж. Он осмелился… украсть её снова. Она вскочила на ноги, дрожа от ярости, но тут же пошатнулась — самолёт ещё был в воздухе.
— Куда он меня везёт?! — процедила сквозь зубы.
Дверь была плотно закрыта. Её телефон — исчез. Разумеется. Она чувствовала себя пленницей, снова. Только теперь не семьи. Не Гая Ромула. А любви.
Она села обратно, прикрывая лицо ладонями. Ей хотелось кричать. Хотелось разорвать этот проклятый халат, в котором она застряла между прошлым и настоящим. Он спас её — как он считает. Похитил — как чувствует она.
Но глубоко внутри, под слоем гнева, страха, желания контролировать всё и всех, она чувствовала… всё тот же стук. Всё то же пламя. Всё того же мужчину.
И всё же, она стиснула зубы и прошептала:
— Я найду способ остановить тебя, Рем. Даже если ты думаешь, что всё делаешь ради меня. Даже если ты думаешь, что любишь.
Она посмотрела в иллюминатор.
Николетта с трудом поднялась на ноги, ухватившись за подлокотник кресла. Пол слегка качнулся под ней — самолет всё ещё был в воздухе, и её голова гудела, как после тяжелого сна или… удара.
— Выпей воды, — послышался голос, от которого у неё сжалось сердце.
Он был здесь. Всё это не сон.
Она резко обернулась. В проходе стоял Лучиано, расслабленный, как будто всё происходящее — не дикое похищение, а романтический побег. Рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, запонки сняты, волосы растрёпаны. Только глаза — те же. Упрямые. Слишком спокойные. Слишком решительные.
— Что ты наделал, Лучиано?! — её голос дрожал, но от ярости, не страха. — Ты вырубил меня?! Ты просто вырубил и похитил?!
Он медленно подошёл и поставил перед ней стакан с водой.
— Я спас тебя.
— Спас?! — она ударила кулаком по столику. Вода в стакане дрогнула. — От кого? От самой себя? От моего плана? От жизни, в которую ты больше не вписываешься?
— От смерти, — тихо, но твердо сказал он. — Ты думаешь, Гай Ромул хочет услышать твой план? Нет. Он хочет видеть твою кровь на мраморе, Летта.