Слева — лестница с коваными перилами в виде ветвей лавра и волчьих силуэтов. Справа — арочный проход в библиотеку, где стены были уставлены книгами, древними манускриптами и картами Рима, как будто здесь обитали не только влюблённые, но и хранители вековой памяти.
— Здесь ты в безопасности. Никто не найдёт тебя. Ни Гай Ромул, ни призраки прошлого, — добавил он, мягко приобнимая её за талию.
Николетта не ответила. Она сделала несколько шагов внутрь и замерла в центре зала. Что-то в этом доме отзывалось в её душе… Будто он был не только построен для неё, но и ожидал её возвращения.
Дом, в котором пряталась любовь. Дом, в котором начиналась новая история.
К ним подошёл высокий пожилой мужчина с безупречной осанкой и безупречно выглаженным костюмом. Его волосы были серебристыми, как иней на вершинах гор, а взгляд — внимательным, но не навязчивым. За ним неторопливо ступал огромный сенбернар с мягкими ушами и добрыми глазами, которые тут же устремились на Николетту.
— Синьор Рем, синьора… — произнёс дворецкий, слегка поклонившись. — Добро пожаловать в резиденцию Ла Скала. Позвольте выразить почтение от лица всего персонала. Мы к вашему распоряжению.
Пёс подошёл ближе, уткнулся носом в руку Николетты, обнюхал, издал довольный гортанный звук и лёг у её ног, как будто узнал в ней кого-то, кого давно ждал.
— Это… — удивлённо начала она, опускаясь на корточки к собаке.
— Его зовут Нико, — усмехнулся Лучиано. — В честь твоего брата. Он добрый, не бойся. И кажется, он тебя уже принял.
— Синьора, — с лёгкой интонацией уважения вмешался дворецкий, — вы, вероятно, утомлены дорогой. Не желаете ли отдохнуть? Или мне распорядиться подать завтрак? Шеф-повар лично подготовил утреннее меню в соответствии с указаниями синьора Рема. Свежие круассаны с миндальной начинкой, омлет с трюфелями, ягодный тарт, отборные фрукты, йогурт с мёдом и — разумеется — кофе, приготовленный так, как вы любите.
Николетта повернулась к Лучиано с приподнятой бровью.
— Ты приказал приготовить завтрак, зная, что меня… «похитишь»?
— Конечно, amore. Я может и похититель, но не варвар, — хищно улыбнулся он. — К тому же… я слишком хорошо тебя знаю. Без кофе с утра ты опаснее любого клана.
Она фыркнула, но не удержалась от лёгкой улыбки.
— Тогда пусть подают завтрак. Но после — мне нужен душ и нормальная одежда. В халате я долго не протяну.
— Всё, что тебе нужно, уже ждёт тебя в гардеробной, — произнёс Лучиано мягко, с той самой интонацией, которую она когда-то любила… и боялась.
Сенбернар Нико зевнул, перевернулся на бок и довольно заурчал, как будто знал: сегодня в доме начнётся новая глава.
Они завтракали молча. Вернее, завтракала Николетта — медленно, сдержанно, стараясь не поднимать глаз. Её движения были почти церемониальными: отломить кусочек круассана, обмакнуть в ароматный кофе, поднести ко рту. Она не делала лишних жестов, будто каждое движение было тщательно выверено.
А вот Лучиано...
Он не ел вовсе. Сидел напротив, подперев подбородок рукой, и смотрел на неё. Его взгляд был прямым, обжигающим, в нём было всё: желание, боль, тоска, гнев, упрямство, и что-то такое, от чего у неё дрожали пальцы, сжимающие фарфоровую чашку.
— Почему ты не ешь? — наконец нарушила молчание она, не выдержав.
— Я уже насытился, — ответил он негромко, не отводя взгляда.
— Чем же?
— Тобой.
Она прикусила губу и отвела глаза, будто хотела скрыть, как это слово отозвалось в ней внутренним эхом. Его голос был спокоен, но она знала — в этой тишине буря. Под кожей, под белой рубашкой, под этим самоконтролем — вулкан.
— Ты можешь хотя бы не притворяться, что всё это нормально?
— Это и есть нормально, — спокойно ответил он. — Я ждал тебя пять лет. Каждый день. В каждом отблеске стекла, в каждом запахе на улице, в каждом имени… слышал тебя. Николетта. Луччи. Ники. Какая разница, как ты себя зовешь? Я знал, что ты жива. Знал, что ты вернёшься. Только не знал — в каком виде.
Она снова посмотрела на него. На этом лице не было привычной маски Рема. Только человек. Мужчина. Муж. Раненый, упрямый, любящий.
— И ради этой “нормальности” ты снова забрал у меня выбор?
Он медленно потянулся к чашке, налил себе кофе, и только тогда ответил:
— Я дал тебе время. Пять лет. Но когда понял, что ты идёшь на войну, из которой можешь не вернуться, я решил, что лучше быть твоим врагом, чем вдовцом.