— Моей Николеттой, — прошептал он, целуя её в висок.
Они снова замолкли. Просто лежали. Наблюдали, как ветер за окном раскачивает ветви сосен, как по стене ползёт солнечный зайчик, как время замерло внутри комнаты, пропитанной дыханием их любви.
— Если бы мы могли остаться в этой комнате навсегда… — вздохнула она.
— Я бы построил вокруг неё целое королевство, — серьёзно сказал он.
Она тихо засмеялась.
— Король и королева в изгнании?
— Нет, — улыбнулся он, — охотница и волк, нашедшие свой лес. Но в Риме нас ждет еще один дом, только наш, как мы и мечтали тогда на яхте с огромной кухней и роялем.
Николетта прижалась к нему сильнее.
Это был не побег и не конец — это было их утро после долгой ночи. Момент идеальной завершённости, который не нуждался ни в словах, ни в объяснениях. Только в дыхании друг друга и в знании, что теперь они — дома.
Николетта подняла голову с его груди и уставилась на него, чуть прищурившись.
— Домов два? — переспросила она, изгибая бровь. — А не многовато для женщины, которая тебя однажды бросила?
Лучиано ухмыльнулся, поглаживая её по спине.
— Один для тела. Второй для души. — Он заглянул ей в глаза. — Ты ведь не думала, что я просто так смирюсь с твоим исчезновением?
— Смирился бы, если бы был умнее, — буркнула она, но уголки её губ дрогнули.
Он легко перевернул её на спину, нависнув сверху, и зафиксировал взгляд:
— А если бы был глупее, нашёл бы себе замену. Но, увы, у меня исключительно дурной вкус: я полюбил охотницу с волчьим сердцем, которая ушла, чтобы разрушить весь Рим.
— Волчье сердце, говоришь? — тихо произнесла она, прокладывая пальцем дорожку вдоль его ключицы. — Ну а всё же… пять лет. Ни одной женщины?
— Ни одной, — повторил он серьёзно. — Николетта, я мог бы соврать, чтобы облегчить тебе душу. Мог бы преувеличить, чтобы задеть. Но зачем? Ты же знаешь — я всё равно хочу только тебя. Даже если ты сбежишь снова. Даже если скажешь, что ненавидишь меня.
Наступила короткая тишина. В ней было столько правды, что больше слов не требовалось.
— А ты? — вдруг спросил он.
Она посмотрела на него испытующе, потом с мягкой улыбкой покачала головой.
— Тоже ни одной женщины, — ответила она, — ни одной.
Рем напрягся.
— Летта, я серьезно.
— Я тоже, — рассмеялась она. — Ну а если серьезно, то были только воспоминания. Мечты. Ты знаешь, с ними не поспоришь. А с живыми — не хотелось. Не дотягивали до тебя.
— Хорошо, — сказал он, сжимая её ладонь. — Потому что если бы кто-то посмел коснуться тебя, я бы…
— Ты бы что? — шепнула она, подаваясь к нему ближе.
— …вырвал ему сердце и преподнес тебе на тарелочке, — прошептал он у её губ, прежде чем снова поцеловать ее — мягко, но с той же ненасытной нежностью, как в первый раз.
Их прошлое было полным боли. Но это утро… это утро было только их.
— А где ты построил второй дом? — спросила она.
Лучиано усмехнулся и провёл пальцем по линии её подбородка, будто вычерчивая на ней маршрут воспоминаний.
— В центре Рима, аморе.
— В центре? — Николетта приподнялась на локтях, недоверчиво глядя на него. — Ты что, с ума сошёл? Там каждая пядь земли принадлежит Ромуле. Это же самое сердце войны.
— Именно поэтому, — спокойно ответил он. — Я построил его на руинах.
Она молчала, поражённая не столько словами, сколько тем, что он говорил о прошлом без злобы, без мести в голосе. Как будто и правда хотел начать заново.
— Его никто не знает. Он вне карт, вне протоколов. Легенда для чужих, святилище для нас. — Он провёл рукой по её щеке. — Я выстроил его не как крепость… а как дом. С большими окнами, с видом на рассвет, с твоей библиотекой, с террасой, где цветут жасмины. Всё, что ты когда-то мечтала. Я помнил каждую деталь, Летта.
— Даже жасмины?.. — прошептала она, чуть охрипшим от эмоций голосом.
Он кивнул.
— Даже жасмины. Потому что я знал — однажды ты захочешь вернуться. И я не мог не быть готов.
Она прижалась к нему крепче, пряча дрожь в пальцах.
— Я не знаю, чем всё закончится, Лучиано. Не уверена, что мы выживем в этом… финале.
Он накрыл её ладони своими.
— Тогда давай сделаем всё, чтобы выжили. Ради нас. Ради этого дома в центре Рима. Ради мира, где Белуччи и Рем не проклятие, а начало чего-то настоящего.
— Ради нового Рима? — спросила она.
— Ради новой семьи, — ответил он.
— Я не могу завести семью там, где убивают из-за клановой вражды. Я не смогу спать спокойно, зная, что моим детям может угрожать опасность даже в стенах родного дома, я хочу чтобы у моих детей было право выбора.