Лучиано понимал — впереди его ждет самая сложная партия в жизни. Играть на два фронта, обманывать тех, кто привык считать себя мастерами интриг, — задача, где ошибка могла стоить не только жизни, но и того, что он берег сильнее всего.
Он собирался сделать всё, чтобы Николетта не оказалась лицом к лицу ни с Гаем Ромулом, ни с Маркусом. Оба были опасны, каждый по-своему. Старший — потому что видел в ней угрозу своей власти. Младший — потому что мог оказаться угрозой его собственному сердцу.
Да, за последние годы он узнал Маркуса ближе. К его собственному удивлению, они даже нашли общий язык. Две разные жизни, но похожие шрамы. Два человека, которых мир когда-то сломал, но которые научились жить в тени власти. Даже их ирония совпадала — горькая, резкая, с привкусом войны.
И всё же у них было нечто большее, чем общее прошлое или понимание. У них была она. Его Николетта.
И если Маркус считал, что дружба дает ему право на хотя бы долю ее сердца, он ошибался. Лучиано не собирался делить ее ни с ним, ни с кем-то ещё.
В этой игре он будет врать, улыбаться, пожимать руки и кивать там, где следовало бы бить. Он будет водить Маркуса за собой, как охотник водит добычу по ложным следам. Он будет убеждать её, что опасность близко, но не давать ей сделать шаг в ту сторону, куда она сама хочет.
Он собирался контролировать всё. Абсолютно всё.
Потому что на кону была не просто жизнь Николетты. На кону была она сама.
Он подошёл тихо, так, что она не услышала шагов, и обвил её руками, прижимая к себе. Его ладони легли на её талию, крепко, но осторожно, словно он боялся, что она растворится в ночном воздухе.
От её аромата он буквально терял контроль над собой — смесь тёплого жасмина, соли её кожи и лёгкой горечи дорогого вина, которое они пили ранее. Этот запах был как наркотик, который он не мог и не хотел бросить.
Лучиано закрыл глаза, уткнувшись носом в её волосы, и вдохнул глубоко, будто запоминал каждый оттенок её тепла.
— Amore… — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём была вся та жадность, которую он так тщательно скрывал днём.
Он знал, что ей нужно пространство, чтобы дышать. Но он сам без неё — задыхался.
— Да… — задумчиво ответила она, не отрывая взгляда от мерцающих вдалеке огней, будто пыталась разглядеть в них ответы на свои вопросы.
Лучиано чувствовал, как она остается где-то далеко мыслями, даже когда он держал её в своих руках. Её голос был мягким, но в нём слышалась усталость и тень тех воспоминаний, о которых она редко говорила.
— Ты далеко сейчас, — тихо сказал он, не отпуская. — Что у тебя в голове, amore?
Она чуть пожала плечами, не оборачиваясь, и медленно, почти с неохотой, позволила себе опереться на его грудь.
— Ты сказал, что завтра приедет Маттео… это правда? — её голос прозвучал спокойно, но Лучиано почувствовал, как внутри этого спокойствия прячется острая настороженность.
Он задержал дыхание на долю секунды, прежде чем ответить:
— Да. Он будет здесь.
Николетта медленно обернулась, её глаза впились в него, как будто она хотела понять, зачем он сказал правду… или, наоборот, солгал.
— И зачем ты его пригласил? — спросила она, чуть прищурившись.
Лучиано ответил взглядом, в котором смешались вызов и скрытая забота:
— Если честно, чтобы понять, на чьей он стороне… и чтобы ты сама это увидела.
— Он ни на чьей стороне, как и я, Лучиано, — тихо сказала она, отводя взгляд к далеким огням внизу. — У каждого из нас свои счеты.
Он прищурился, изучая её профиль, подсвеченный мягким светом луны.
— Это звучит так, будто ты не веришь никому.
— А ты веришь? — она повернулась к нему, и в её голосе было что-то между усталостью и сталью. — В нашем мире вера — это приговор. Стоит один раз поверить не тому — и всё кончено.
Лучано хотел возразить, но понял, что спорить бессмысленно. В её словах была правда, которую он слишком хорошо знал.
Она глубоко вздохнула, опершись ладонями о холодный камень балюстрады.
— Эти пять лет… — начала она тихо, будто сама себе, — они пролетели, как вода между пальцев. Мы с Маттео были… не парой, не семьёй, но чем-то большим, чем просто союзники. Он никогда не спрашивал лишнего, никогда не осуждал. Мы оба потеряли слишком много, чтобы тратить силы на осуждение.
Она улыбнулась краем губ, но в этой улыбке была горечь.