— Маркус, — голос Гая разрезал тишину, возвращая всех к реальности. — Мой сын вернулся в строй. Сегодня он официально подтверждает свою верность семье и дому.
В зале прошел гул одобрения. Несколько ликторов кивнули, другие обменялись настороженными взглядами.
Маркус чуть склонил голову, сохраняя маску покорности. Но внутри он усмехнулся. Пусть отец думает, что победил. Пусть поверит в его «возвращение». Это только сделает удар еще жестче.
Он снова посмотрел на Николетту. Она стояла неподвижно, но её руки были слегка сжаты в кулаки. Он узнал этот жест — напряжение, собранность, готовность к бою. Она не собиралась быть здесь гостьей. Она собиралась быть игроком.
И он собирался сыграть с ней.
Сегодня ночью весь зал услышит его признание. Весь Рим узнает, что Маркус — не сын Ромула. И тогда всё изменится.
Но пока — он ждал. Ждал момента, когда сможет произнести слова, что обрушат империю его отца.
И в глубине души он надеялся лишь на одно: что Николетта поймет, ради чего он это сделал. Потому что все это было ради нее.
Глава 92
Зал Домус Аврелиана всегда напоминал Николетте не место собраний, а арену. Мраморные колонны, массивные столы, тяжёлые кресла, в которых сидели ликторы, — всё это давило, словно напоминая каждому, кто входит: здесь решается судьба Рима.
Она стояла в стороне, словно наблюдатель, но на самом деле ощущала себя в самом центре этой игры. Её сердце било ритм тревоги и вызова, руки непроизвольно сжимались в кулаки. Она чувствовала на себе взгляды — враждебные, любопытные, оценивающие.
Ромул сидел во главе стола, величественный и самоуверенный, словно сам Цезарь. Его лицо было спокойным, но Николетта видела, как за этой маской пряталось напряжение. Он всегда умел держать удар, но сегодня что-то в его позе казалось чуть жёстче, чем обычно. Он знал: его власть шатается.
И тут появился Маркус.
Николетта замерла. Она ожидала увидеть его, но не ожидала такого. Он был уверен, будто каждая колонна в зале принадлежала ему, будто он не был наследником, а сам стал воплощением Рима. Его взгляд был холодным и пронзительным, и когда их глаза встретились, Николетта ощутила что-то странное. Не узнавание, нет… но почти физическое чувство, будто внутри неё дрогнула струна, отозвавшись на его присутствие.
Она заставила себя не моргнуть, не выдать эмоций.
— Маркус, — голос Гая Ромула прозвучал, как удар меча по камню. — Мой сын вернулся в строй. Сегодня он подтверждает свою верность семье и дому.
Ликторы загудели. Кто-то кивнул, кто-то обменялся взглядами. Николетта чувствовала, как напряжение в зале густеет.
Она внимательно смотрела на Маркуса. Его голова была склонена, поза подчеркнуто смиренная, но в этом смирении было что-то фальшивое. Слишком выверенное движение, слишком идеальная маска. Николетта знала такие взгляды. Она умела читать их. И этот взгляд говорил одно: он играет свою игру.
Её мысли метались. Что замышляет Маркус? Почему его появление ощущается как вызов? И почему, чёрт возьми, его взгляд прожигает её так, будто он знает её лучше, чем должен?
Она заставила себя перевести дыхание. Сейчас нельзя поддаваться ощущениям. Сейчас всё решали холодный расчёт и готовность действовать.
— Если он вернулся, — подумала Николетта, наблюдая за лицом Ромула, — значит, скоро он ударит. Но вопрос в том — по кому? По отцу… или по всем нам?
Она выпрямилась и встретила взгляд одного из ликторов. Тот кивнул ей — коротко, почти незаметно. Это было подтверждением: её союзники здесь. Но хватит ли их, когда правда выйдет наружу?
Николетта ещё не знала, что именно произойдёт этой ночью. Но чувствовала всем существом: мир, который они знали, треснет по швам.
Высокие колонны скрывали ее от острых взглядов присутствующих. Она выбрала белый костюм — строгий, безупречный, сдержанно-элегантный. Белый — цвет чистоты, но сегодня он был её оружием: цвет, который бросался в глаза среди чёрных и тёмно-синих костюмов мужчин, цвет, за которым скрывалась сталь.
Маркус не сводил с нее глаз.
Он сидел в коляске, окружённый охраной и тенью собственного отца. Их взгляды опять встретились, зал и все присутствующие будто растворились. Её сердце пропустило удар, хотя лицо оставалось холодным и неподвижным.
Маркус не отвёл глаз. И это был не взгляд наследника, пытающегося казаться сильным, а взгляд мужчины, который слишком многое понял и слишком многое потерял. Николетта почувствовала, как невидимая нить натянулась между ними — тонкая, но прочная, сотканная из прошлого, которое они никогда не обсуждали, и будущего, которого они оба боялись.